credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Categories:
  • Location:
  • Mood:

Истинный образ. Р.2. Ч. 14. Катарские женщины. Окончание


КАТАРЫ И ТРУБАДУРЫ

 

Будет ли чрезвычайной провокацией добавить четвертого собрата к семье основателей средневекового обновления – ведь мы уже осмелились поставить рядом, бок о бок, Робера д’Арбриссель, Вальдо из Лиона и Гвиберта де Кастра? И что, если я вам предложу такого персонажа, как Гийом IX Аквитанский, великий князь, или Бернар де Вентадур, сын пекаря, ведь они оба были трубадурами?

 

Попробуем рассмотреть под этим углом старую и заезженную проблему связи между катаризмом и FinAmors. Мы сделаем это с большей пользой, потому что, наконец, не будем выражаться в терминах тайных связей между подпольными монахами таинственной и зловещей Церкви и пророческими песнями, содержащими особые послания и коды, долженствующие обеспечить духовное выживание означенной Церкви, слишком чистой для Рима, и которую Рим пытался всеми силами уничтожить. Потому что именно таким в большинстве случаев является распространенный способ представить эту проблему в коммерческой квази-катарской литературе. Хотя, Дени де Ружмон в своей знаменитой книге нашей юности Любовь и западная культура оказался еще не самым худшим представителем этого направления!

Мы не будем здесь вновь говорить о взаимовлиянии и секретных соглашениях, которые могли существовать между людьми, говорившими о Боге, и людьми, говорившими о любви. Мы просто хотим расставить все по местам в ту великую эпоху изменения менталитета, надежд, устремлений, сердец, тел и душ всех людей, говоривших на новом языке. С этой точки зрения, катары, вальденсы, всякие разные евангелисты и трубадуры были детьми общей надежды. Trobar, лирическое искусство и искусство любви трубадуров, появилось чуть позже Робера д’Арбриссель, и в тех же регионах, с которыми и он был связан: Аквитания, Лимузен. Оно быстро распространилось по всей территории, где господствовал окситанский язык, по всему Лангедоку, вплоть до Прованса, и даже до Северной Италии. Эта новая манера писать, петь и любить появилась на том же языке, на который стал переводиться и Новый Завет, вторгаясь в мир латыни библейских текстов, зарезервированных для клириков, и священной или профанной поэзии, опять-таки исходящей от клириков. Эта новая манера основывалась на новых и даже новаторских чувствах: на признании за женщиной телесного и сердечного бытия, и предоставление ей активного, а не пассивного участия, в любовных отношениях.

Трубадуры, светские и элегантные поэты, революционеры в области стихосложения, неистовые ритуалисты в том, что касалось точного описания сердечных влечений, сразу же стали, с момента своего возникновения, изобретателями настоящей, страстной и возвышенной любви, поскольку до них красивую женщину ценили и хвалили лишь как хорошее вино. Трубадуры более полутора веков экспериментировали с оригинальной идеей: любовь, прежде всего, является вдохновением сердца, и что физическое выражение этого абсолютного желания имеет смысл лишь тогда, когда оно достигнуто после очень длительного пути, когда шаг за шагом любовь доказывается, шлифуется, усовершенствуется, становясь любовью. Но истинная цель любви – даже не это достижение-утоление жажды, являющееся только средством выражения любви, но возгорание и терпеливое поддержание огня любовной радости, Joy, под мудрым и страстным руководством дамы, потому что только женщина способна хранить искру возвышенной любви. Трубадуры не ограничивались предоставлением женщине роли собеседницы в игре любовного огня, но создали целый полувассальный, полусветский культ, который, возможно, с нашей точки зрения, выглядит чуть более устаревшим, чем жар их радости.

Социально-культурный феномен trobar был распространен очень широко. Он представляется определяющим элементом в типе отношений, характерных для всего общества, которые он формировал, и которые ему следовали. При всех великих и малых аристократических дворах, во всех землях языка ок, и везде, куда этот феномен проник, стали складывать красивые стихи и говорить о любви, даже поэты более скромного происхождения, из бюргеров или бывших жонглеров. В некоторых местах трубадуры посещали те же дворы, что и катарские проповедники. Если мы посмотрим на геополитический аспект окситанского катаризма, то вспомним, что он был особенно популярен среди именитых людей, в том числе средней и мелкой сельской знати Лаурагэ, Кабардес, Альбижуа. В этих местах и могли пересекаться трубадуры и Добрые Люди, чего не случалось ни в Лимузене, ни в Провансе.

Встречи эти были совершенно случайны: и те, и другие обитали в том же микрокосме, в тех же замках-бургадах, где одни проповедовали после полудня, а другие пели и флиртовали по вечерам. Так в Кабарец, где-то около 1200 года, Раймон де Мираваль, бедный рыцарь и известный среди соседей трубадур, ходил навещать и приносить оммаж Больше, Чем Подруге, которая, вероятно, была женой одного из совладельцев. Он же не менее часто навещал дома местных совершенных и слушал проповеди диакона Арнода Ота. Впрочем, у Раймона де Мираваля был родственник-совершенный в Кабарец, Госселин де Мираваль. Кроме того, было время, когда, раздосадованный непостоянством своей красавицы, он начал приносить оммаж другой даме, Азалаис де Буассезон. А эта Азалаис была дамой Ломбера, что в Альбижуа, того самого Ломбера, где в 1165 году все рыцари были катарскими верующими, и который очень быстро стал резиденцией епископа Альбижуа… Раймон де Мираваль ухаживал за дамами в чрезвычайно катарской среде, и при этом был одним из лучших друзей графа Тулузского, Раймона VI, с которым он переписывался, и которому оставался верным до самой последней песни, когда крестовый поход ринулся на его земли.

Пейре Видаль, этот необычный трубадур, сын скорняка из Тулузы, объехавший полмира, певший в Провансе, женившийся на гречанке и искавший приключений в Венгрии, поместил между Альби и Каркассоном маленький рай куртуазии, который он подробно описал в одной из своих самых известных песен. Вспомните Фанжу в сладостные времена, замок, полный любви… Это было еще до 1200 года, те времена, которые описывал Пейре, когда дамы из Фанжу, его вдохновительницы, были еще молоды: Ода, Фэй, Раймонда, жены совладельцев, жены рыцарей, возможно, старшие из их дочерей? Алис де Мазеролль? Эксклармонда де Фест? Индия де Фанжу? все эти «прекрасные еретички», обреченные скитаться в подполье или взойти на костер через несколько лет…

Эта песня Пейре Видаля, в каждой строфе которой говорится о городе-замке, является своего рода лейтмотивом куртуазии линьяжей, вовлеченных в катаризм. Трубадур любил в Лаураке, любил в Гаилльяке, любил в Сайссаке, любил в Каркассес:

Que.l cavalier son cortes

E las donas de.l paїs…

(«Ибо рыцари куртуазны, и куртуазны дамы в тех землях.») Но из всех прекрасных дам одна выделялась в сиянии света: «Ибо Дама Луве покорила меня настолько/что если Бог мне поможет, обещаю/ в сердце хранить ее улыбку»… На Лоба, дама Луве де Кабарец, самая известная и самая воспеваемая дама во всем Каркассес, Кабардес, Минервуа и Лаурагэ, жила в своем «катарском» замке Ластурс…

 

Бурлац (Тарн). Романское окно павильона Азалаис, супруги Роже II Тренкавеля.

Кроме того, и об этом стоит вспомнить, из под пера Пейре Видаля, который много путешествовал, знал мир и его законы, вышла маленькая песенка, где он объясняет, как и почему, с его точки зрения, ересь так распространилась в последнее время:

Qu’a Rom an vout en tal pantais

L’Apostolis el.h fals doctors

Sancta Gleiza, don Deus s’irais:

Que tan son fol e peccador

Per que l’eretge son levat,

E quar ilh commenso.l peccat

Greu es qui als far en pogues.

Mas ja no volh esser plages…

Конечно, мы далеки от того, чтобы утверждать, что трубадур сделался адвокатом еретиков, но он замечает, что теперь очень трудно что-либо сделать, когда сам папа и высший клир сделались «фальшивыми докторами», которые из-за своей глупости и грехов вызвали появление ереси. В данном случае трубадур, еще до времен французского завоевания и репрессий, смешивает религию и политику, потому что так принято было говорить при малых окситанских дворах. И когда мы видим его острый антиклерикализм, его понимание толерантности по отношению к еретическому феномену, то в этом нет ничего удивительного для поэта родом из Тулузы, который, сверх того, пел и любил среди паствы окситанских Добрых Людей.

Последняя из известных песен его коллеги, рыцаря Раймона де Мираваля, датируется 1213 годом. Крестовый поход лишил его маленького замка Мираваль, где он был одним из шести нуждающихся совладельцев. Новый виконт Каркассона звался теперь Монфором, и для трубадура, лучшего друга графа Тулузского Раймона VI, это было реальной угрозой. В этой последней песне, написанной с тяжелым, но, однако, полным надежды сердцем, Мираваль обращается к Алиенор, пятой жене Раймона и сестре короля Педро Арагонского, истинного адресата этого послания: «О. песнь, скажи от моего имени королю, что когда он вернет Монтегут (в Альбижуа), и займет Каркассон, он станет императором храбрости, и его щит так же будет грозен здесь для французов, как недавно был грозен для магометан» (которых король победил в Испании). Фактически, король пообещал ему вскоре вернуть его маленький фьеф Мираваль, а своему другу Раймону VI  - Бокер…

Puois poiran dompnas e drut

Cobrar lo Joi qu’an perdut

(«Тогда смогут дамы и возлюбленные/ вновь возродить Радость любви, которую они утратили!...»). Конечно, не стоит видеть в этих патетических надеждах убеждения в том, что восстановление свободы катарского культа было необходимым для реставрации Fin’Amors. Просто война разрушила все благоприятные условия для куртуазии; изгнание французов и общее умиротворение обещало расцвет любовной радости. И если я называю эту надежду патетической, так это потому, что смотрю ретроспективно, из нашего времени, когда мы знаем, что этот призыв Раймона де Мираваля завершился битвой при Мюре в 1213 году, поражением и смертью короля Педро Арагонского, и что для дам и возлюбленных в Окситании больше никогда не расцвела их Joi, радость любви. Однако, песнь Мираваля с удивительной исторической ясностью связывает судьбу куртуазии с исходом войны, как, впрочем, и с судьбой катаризма: защитники Добрых Людей были также и рыцарями искусства любви.

Общественные связи были несомненными и абсолютными, но тогда сам собой напрашивается вопрос: как, при этих маленьких дворах Лаурагэ или Кабардес, дамы, катарские добрые верующие и часто будущие совершенные, могли так легко склонять свой слух к песням куртуазной любви? Как смешливые владелицы замков могли участвовать в дискуссиях любви, потом говорить о Боге, и вроде бы без особых трудностей следовать суровым путем Добрых Людей?

Во-первых, катаризм, как и Fin’Amors, отвергал таинство брака, как ненужную сакрализацию телесного акта, имеющего, в конце концов, дьявольское происхождение, и к тому же основанного на интересах линьяжа и имеющего целью воспроизводство, а не закрепление сердечного влечения. И, конечно же, это не катарская Церковь осуждала как прелюбодеяние воспеваемую трубадурами Joi.

К тому же, эта любовная радость была кое-чем совсем иным, чем удовольствие от утоления физического желания. Конечно же, трубадуры не были бесплотными любовниками, и дамы их сердца были вполне реальными. Уже давно известно - и множество прекрасных работ Рене Нелли тому доказательство, что куртуазная любовь на самом деле была лишена плаксивого «платонизма». А искусство любви защищало жажду абсолютного желания, выделяя в нем сердечные чувства, и не позволяя физического воплощения этого желания, если оно угрожало опошлить любовную связь. Это обжигающее целомудрие, характерное для новой манеры любить, полностью отвечало устремлениям женщин в целом, но также смягчало страх перед дьявольским актом, возможно, присущий катарскому ригоризму.

Также не вызывает сомнений и то, что в этих столь разных сферах, но в тех же моральных категориях, внутренние дороги практики катарской веры и Fin’Amors развивались параллельно. Катарский верующий, еще не освобожденный от зла, мог только пытаться всеми силами тянуться к Добру, чтобы еще в этой жизни увидеть приход Духа Утешителя, который окончательно вызволит его из злого творения. Все трубадуры, от Гийома Аквитанского до Гийома Монтаньаголя, соглашались между собой в том, что искусство любви, для тех, кто отдается этой любви без остатка, самое безупречное средство стать лучше. Если ты умеешь «хорошо» любить, если воспитываешь в себе лучшие куртуазные качества, делающие твое сердце и манеры более изысканными, тем самым поднимается цена и смысл твоей любви; потому всегда следует искать любовь, которая ведет к лучшему. Послушаем Арно Даниэля, который, тем не менее, никогда не встречался с катарами:

Totjorn meilur e esmeri

Car la gensor serv e coli…

(«Всегда я становлюсь лучше и чище/ ибо служу и почитаю самое благородное…»). И даже Раймона де Мираваль, который обычно менее лиричен:

D’amors es totz mos cossiriers

Per qu’ieu no cossir mas d’amor…

(«О любви все мои мысли/ и нет у меня иной заботы, кроме любви… ибо это любовь… ведет к самой высшей ценности, как в безумии, так и в мудрости, и всё, что делается из любви – благо. В любви столько прекрасных добродетелей, что на нее опираются все благородные деяния…»)

Теперь мы видим, как и почему дамы Каркассес могли в обеденный час внимать проповедям Гвиберта де Кастра, а по вечерам слушать песни любви Пейре Видаля, и при этом не испытывать никакого разрыва в сознании. Конечно, вовсе не обязательно было становиться катарским верующим, чтобы наслаждаться тонкостями Fin’Amors; сосуществование ереси и куртуазии было очень ограниченным, как в пространстве, так и во времени. Однако, некоторая логическая и чувственная гармония очень сильно сближает куртуазную любовь и катарское христианство, которые были способны жить душа в душу и в едином порыве, в то время, как высказывания трубадуров шокировали Церковь Римскую, и шокировали ее до такой степени, что она их осудила! Рим, после 1230 года и создания Инквизиции, осудил любовную радость как разжигание прелюбодеяния и воспевание светской суетности, а единственной разрешенной Римом дамой вскоре стала Дева Мария. Потому следует поразмыслить о том, что этот резкий поворот, произошедший в Средние Века, означает, что ортодоксальная война за сакрализованное супружество шла рука об руку с уничтожением всех неортодоксальных тенденций, в том числе вальденсов, бегинов и стремления женщин к эмансипации.

Потому, возможно, моя провокация в сближении Робера д'Арбриссель, Гвиберта де Кастра, Вальдо из Лиона и Бернара де Вентадур не так уж и безосновательна. Всех четверых томила жажда света, желание морального и духовного обновления во времена этого великого кризиса сознания/поиска осмысления христианства, в котором вопрос об идентичности женщины занимал огромное место, как в сфере самоопределения, так и открытия духовности. И это не Рим, не доминирующая идеология поставила этот вопрос во главу угла и попыталась дать на него ответ. Вальденсы, бегины, катары, «прекрасные еретички» - это они осмеливались жить, в те времена, когда все рождалось и возрождалось, согласно своим духовным устремлениям.

 

 


Tags: Анн Бренон. Истинный образ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments