credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Category:

Жан Дювернуа. Инквизиция в катарских землях. Арест Белибаста

Арест Белибаста[1]

Семья Белибаста принадлежала к богатым крестьянам из деревни Кубьер (департамент Од), на землях архиепископа Нарбоннского, прево которого жил в их доме, когда приезжал в деревню. Члены всей этой семьи были добрыми верующими. Гийом убил пастуха, несомненно, во время драки. Он принял катарские обеты, возможно, из покаяния, возможно также, из-за того, что, оказавшись вне закона, он вынужден был искать убежища в семьях верующих. Арестованный вместе с Филиппом д’Алайраком, его Старшим, он бежал вместе с ним из Мура Каркассона и добрался до Каталонии. Д’Алайрак пожелал вернуться к своей пастве в Сабартес и Од, но он был арестован и на этот раз сожжен. Белибаст вначале зарабатывал на пропитание тем, что делал в Лериде ткацкие гребни, и встретил совершенного высокого ранга Раймонда де Кастельно, иерарха катарской Церкви в Ажене, умершего в изгнании в Гранаделье.

Лета Господня 1321, 21 октября, Арнод Сикре из Акса[2] заявил досточтимому отцу во Христе Монсеньору Жаку, милостью Божьей епископу Памье, и Брату Гальярду де Помьес, из ордена Проповедников из монастыря в Памье, заместителю Монсеньора инквизитора, что вот уже два года, как он встретил в городе Сан Матео, в епархии Тортозы, еретика Гийома Белибаста[3], беглеца из-за ереси из Мура Каркассона, а также множество других верных еретиков, беглецов из епархии Памье. Этот Арнод добровольно предложил поймать, задержать и привести означенного еретика, передав его в распоряжение и в руки Монсеньора епископа, чего, как он сказал, невозможно сделать без того, если не притвориться и не принять вид сторонника этого еретика. Тогда Монсеньор епископ дал ему право и разрешение притвориться верным еретика, делать и говорить все, что означенный еретик ему скажет, но только не разделять его заблуждений, чтобы обмануть означенного еретика набожной ложью и по доброй воле привести его в епархию Памье или в какое-нибудь место, принадлежащее графу де Фуа[4]. Означенный Арнод получил деньги, чтобы он смог завершить то, о чем было сказано, и верно выполнил свою миссию.
Он завлек и обманул этого еретика и привел его в город Тирвия епархии Уржель, и там его арестовали вместе с ним; затем их отвели в Кастельбо той же епархии, а потом еретик по приказу господина нашего Папы был переведен в Мур Каркассона, из которого он бежал ранее, и означенный Арнод сопровождал его вместе с людьми Монсеньора Инквизитора до Мура Каркассона.

Арнод свидетельствует

Где-то три с половиной года тому (я не могу припомнить более точно) я появился у своего брата Пьера Сикре, который жил в Сеу д’Уржель и спросил у него совета, по поводу того, как бы вернуть дом нашей матери Сибиллы д’Эн  Бэйль, который теперь принадлежит Монсеньору графу де Фуа вследствие ереси моей вышеназванной матери. Пьер ответил мне, что он не знает другого способа получить назад этот дом, кроме как поймать еретика и передать его в руки сеньора. Я сказал ему тогда, что если бы установили цену в пятьдесят турских ливров, я бы мог им выдать Пьера Маури, Гийометту Маури из Монтайю, Раймонда Изаура из Ларната, также как и многих других из епархии Памье. Мой брат мне ответил, что если бы я мог найти облеченного еретика, то я бы вернул себе все добро, которое я потерял из-за заблуждений моей матери.
Услышав это, я отправился в путь в поисках еретиков и в надежде на них наткнуться. После того, как я побывал в разных местах королевства Арагон, не найдя никаких следов, я прибыл в полном изнеможении в город Сан Матео, где остановился на несколько дней в мастерской Жака Виталя, башмачника этого города, и стал делать башмаки вместе с ним. Однажды я работал в этой мастерской, когда появилась женщина, кричавшая на улице: «А кому помолоть зерно!», и один человек по имени Гарод, который находился со мной в этой мастерской, сказал мне: «Арнод, это же крестьянка из ваших краев». Услышав это, я оставил свою работу, вышел на улицу и спросил у этой женщины, откуда она. Она ответила мне, что она из Савердена.
Но поскольку она говорила так, как говорят в Монтайю, я возразил ей и сказал, что она не из Савердена, а из Праде или из Монтайю[5]. Тогда она меня спросила: «А Вы? Откуда Вы сами?» Я ответил ей, что я из Акса и что я – сын Сибиллы д’Эн Бэйль, и она ответила мне, что эта Сибилла была очень честной женщиной. Я  спросил ее тогда, знает ли она, где находится Бернард Сикре, мой брат, которого еще называют Жаном, и она ответила мне, что не знает. Потом, вздохнув, она мне сказала: «Увы, столько друзей Божьих бежало в те края, где никто друг друга не знает!». И она добавила: «А ты устремлен к Добру?» [6] Я ответил ей, что да, «ко всякому Добру, которое угодно Богу». Она мне сказала тогда: «Мы живем в этом городе, и можем видеться по воскресеньям и в праздничные дни».
Несколько дней спустя, когда в этом городе Сан Матео был базарный день, я работал в мастерской, когда Гийометта Маури, Жан Маури, ее сын, или Пьер Маури (я не припоминаю, кто из них это был), а также Гийом Белибаст, еретик, пришли в мастерскую. Гийометта мне сказала тогда: «Пусть Бог Вас спасет, мессир». Подняв глаза, я увидел этих троих и тоже их приветствовал. Гийом Белибаст на меня очень внимательно посмотрел, а потом вышел, не говоря ни слова. И Гийометта мне сказала: «Итак, решено, мессир, во имя Господа».
Через несколько дней Гийометта вернулась и сказала мне: «Почему Вы у нас не бываете?» Я ответил ей, что я не знаю, где находится ее дом, и она сказала мне, что он находится на улице работников и что она живет в доме Серданьцев. Еще через несколько дней в праздничный день я пришел к этой Гийометте, и увидел там Жана и Арнода, ее сыновей, и Пьера Маури, ее брата. Мы выпили, а затем Гийометта взяла меня за руку и отвела во двор, говоря: «Идите-ка со мной, мессир, нам надо поговорить». И когда мы остались одни в этом дворе, она сказала мне: «Что бы Вы сделали, если бы, благодаря Богу, мы бы показали Вам Добро?» Я ответил ей: «О каком добре Вы мне говорите?» Она мне ответила, что это то самое Добро, которое знала моя мать и мой дед по матери, но не мой отец, ибо мой отец не был «устремленным к Добру». И, сказала она, «из-за него ваша мать была изгнана из дома». Понимая, что речь идет о еретиках, я ответил ей, что я бы не хотел видеть это «Добро», ибо я, как и моя семья, сильно пострадали по причине этих еретиков. Услышав это, Гийометта изменила тон и сказала мне, что она вовсе не собиралась предлагать мне видеться с еретиками.
            Через две недели после этого я пошел к Гильельме, взял ее за руку во дворе дома и сказал ей: «Однажды Вы сказали мне, что я смогу увидеть «Добро», - это Вы так шутили?» Она мне ответила: «Почему Вы меня об этом спрашиваете? А Вы сами устремлены к Добру?» Я ответил ей, что да, поскольку я чувствую, что нахожусь в краю, где мне нечего бояться, и добавил, что давным-давно я видел еретиков Пьера и Жака Отье. На что она мне сказала: «Вы видели господ Пьера и Жака Отье?» Я ответил, что да, и она мне сказала: «Если так, то я покажу Вам их друзей и товарищей. Вы будете мне благодарны?» Я ответил, что да, ей и Богу.
            Она мне сказала тогда: «Придите ко мне в дом завтра вечером». Тем вечером, когда уже наступила темная ночь, я вышел за городские укрепления и обойдя их, подошел к воротам этой Гийометты. Я вошел в дом и увидел, что у очага сидели еретик Гийом Белибаст, Гийометта Маури, а также Жан и Арнот Маури, ее сыновья, и Пьер Маури, ее брат. Я их приветствовал их привычным способом (не поклоняясь еретику согласно обрядам, чем он был недоволен). И впоследствии, когда мы вместе были заключены в Кастельбо, он сказал мне: «Ах ты Иуда! Когда ты явился ко мне в первый раз, я сразу же понял, что ты солгал, когда сказал Гийометте, что видел bonas barbas[7] Пьера и Жака Отье. Если бы ты их на самом деле видел, то ты бы знал, как совершать «мелёер»[8], который совершают те, кто приходит с нами увидеться».
Мы сидели у огня, и я дал три или четыре денье, чтобы пошли за вином и мы вместе выпили. Еретик спросил меня тогда, чей я сын; я сказал, что я сын Сибиллы д’Эн Бэйль, и он мне ответил: «Вы сын не просто женщины, но очень хорошей женщины, и если бы все женщины, от этого города до низины были бы таковыми, как она, то они были бы самыми честными, но они не таковы. Надеюсь, Богу угодно, что Вы – также храбрый человек». Я сказал «Аминь», и Гийометта сказала: «Монсеньор, это сын столь доброй женщины, что он просто не может не достичь счастливого конца». Еретик сказал: «Я прекрасно знаю, что если он хочет быть похожим на свою мать, то его может ожидать только счастливый конец». После этих слов мы снова вместе выпили, однако перед тем, как выпить, еретик что-то сказал тихим голосом[9] и выпил первым.
Я спросил его, где он живет. Он ответил мне, что живет в Морелье, и я ему сказал: «Вы уезжаете завтра?» Он сказал мне, что не знает, потому что думает о том, чтобы вначале, возможно, поехать за тростником[10]; но в данный момент он не знает, сможет ли он это сделать, и поэтому не знает, когда он сможет уехать. Я тогда пригласил его на трапезу, и он сказал мне: «Если Богу так будет угодно, мы выпьем с Вами, а Вы – с нами».
Я тогда отвел в сторону Гийометту и сказал ей, что поскольку Монсеньор будет завтра со мной трапезовать, то я пошлю ей пол четверти барана, чтобы она приготовила его с капустой для нас. Услышав это, она расхохоталась и сказала мне: «Пусть Бог тебя сделает устремленным к Добру! Господа не едят мяса, как это делают бакалавры[11], священники, Братья-Проповедники, Меньшие братья, которые уверяют, что не едят мяса, но которые режут на куски овец и свиней и кладут их в горшок; если они увидят кусок мяса в своей тарелке, то не откажутся есть, а все проглотят. А между тем, Монсеньор ест только то, что родилось из растений или из воды; более того, если Вы дотронетесь до мяса, то ни в коем случае не приближайтесь к его миске, потому что он не кормится всякими деликатесами, как делают эти бакалавры, священники, Братья-Проповедники и Минориты». Я ей сказал: «Тогда я куплю рыбу, и мы ее съедим вместе с ним». Сказав это, я поел с еретиком и другими и вернулся к Жаку Виталю.
На следующий день я купил рыбу в достаточном количестве и сам отнес ее к Гийометте. Там мы поели – я, еретик, Гийометта, ее сыновья Жан и Арнот и ее брат Пьер Маури.
После трапезы еретик проповедовал, рассказывая, как Святой Павел был вначале преследователем добрых людей, и как впоследствии, когда он пошел в один город, где проповедовали двое добрых людей, чтобы их арестовать и привести на смерть, и тут его окликнул Христос, Который спросил его, почему он преследует Его и Его людей, и в ту же минуту он словно ослеп. Затем он пообещал Христу, что отныне он будет верить в Него и что он больше не будет преследовать добрых людей, и тогда он вновь обрел зрение. И когда это случилось, он покинул господина, которому он служил, потому что он решил больше не следовать вере своего господина, но вере добрых людей, и, таким образом, гонитель добрых людей сам стал добрым человеком.
Еретик также добавил, что Святой Павел и Святой Петр были основателями их веры и их Церкви, и что они принадлежали к их вере, ибо, сказал он, Христос сказал Петру: «Ты зовешься Петром, и твое сердце словно камень» (это значит сердце твердое в вере и крепкое в вере, словно камень) «И потому Я построю Свою Церковь на этом камне» (то есть нашу Церковь). И когда какой-нибудь Папа говорит, что он представляет Святого Петра, то это далеко от правды, потому что он зовется Папой, ибо он «кормится» [12] потом и кровью бедных людей, чего Святой Петр не делал. Кроме того, Петр, чтобы следовать за Христом, оставил своих детей, свою жену, поля, виноградники и всякое добро, и вот почему Сын Божий дал Свою власть Петру, чтобы он передал ее другим, а те – другим, и вот так власть Сына Божьего переходит от одних добрых людей к другим. Эта власть Сына Божьего состоит в том, что если добрые люди что-то сделают на земле, то оно будет сделано на небесах.
Вот почему этот Гийом говорил, что он сам имеет столь же большую власть, что и Сын Божий, которого называют Сыном Святой Марии. И он сам является Сыном Божьим в той же степени, что и Сын Божий, которого называют Сыном Святой Марии, и что он имеет ту же надежду быть спасенным, и надежду получить ту же награду. Святой Петр, говорил он, тоже имел такую же великую власть, но Папа, епископы и священники, которые не следуют путем Сына Божьего, а купаются в богатствах, почестях и удовольствиях мира сего, не имеют власти, которую Сын Божий даровал Петру.
Он говорил еще в той же проповеди: «Вот смотрите: приходит какой-нибудь клирик к Папе (который потому и «Папа», что он «присасывается»); и дает ему десять или двадцать ливров, и получает от него большую хартию с печатью, в силу которой тот, кто даст ему денье или обол, получает сто сорок дней индульгенции. И вот он идет с этой хартией по миру, обводит вокруг пальца и обманывает людей. Ибо если бы такие индульгенции существовали, и если бы эти дни были маленькими камушками, и если бы человек имел в кошеле десять денье и давал бы этому клирику обол за оболом, то у него было бы столько индульгенций, что их можно было бы сложить в большую котомку». И тогда, насмехаясь над индульгенциями, он говорил: «Ради Бога, ради Бога, дайте мне обол и я вам дам тысячу прощений».
Еретик больше ничего не говорил по этому поводу в своей проповеди, и я ему сказал, снимая свой капюшон: « Монсеньор, пусть Бог хранит Вас!» И он отвечал: «Пусть Бог сделает из тебя доброго человека!»
В тот же день, до и после ужина Гийомета говорила мне во дворе своего дома, что она сделает так, чтобы я был устремлен к Добру, объясняя, что у добрых людей существуют правила, что если они найдут кошель, полный золота или серебра, то они не тронут ни обола или другой самой малой ценности, но они говорят: «Пусть Бог вернет эти деньги тем, кому они принадлежат», и они делают так, потому что предпочитают жить в бедности, как не поступают епископы, священники, Братья-Проповедники или Минориты, которые бы забрали эти деньги. К тому же, если бы эти добрые люди шли по дороге и испытывали голод и жажду, и если бы они обнаружили рядом с собой виноградник или деревья, на которых бы росли съедобные плоды, они бы не тронули ни фруктов, ни винограда, и скорей бы позволили себе умереть от голода и жажды, разве что они бы знали, что эти виноградники и деревья принадлежат к кому-нибудь из их друзей. Тогда бы они использовали плоды для своих нужд, и когда бы пришли хозяева, они сказали бы им, что они здесь взяли, и если те пожелают, то они могут возместить им утрату. Но так не поступают ни епископы, ни священники, ни Братья-Проповедники или Минориты, которые заходят в дома богатых женщин, молодых и красивых, чтобы воспользоваться их деньгами, и если те согласятся, то они будут спать с ними, а потом делать скромные мины. А вот добрые люди не прикасаются к женщинам, и это потому, говорила она, что добрые люди следуют суровым путем  и узкими вратами, которые ведут в небо, и что епископы, священники, Братья-Проповедники и Минориты следуют широкими и просторными вратами, которые ведут к погибели. Она слышала это от благородного сеньора Пьера Отье. И я согласился со всем, что говорила эта Гийометта.
Наступила ночь, и я вернулся к ним, чтобы поесть. Когда все эти люди собрались вместе, и накрыли на стол, на котором положили хлеб, еретик взял салфетку и положил ее конец на свое левое плечо. Затем голой правой рукой он взял буханку со стола и завернул ее в эту салфетку. Он держал этот хлеб полностью завернутым на уровне груди таким образом, чтобы не дотрагиваться до буханки голой рукой. И стоя, как и все присутствующие, он тихо произносил какие-то слова, которые не было слышно. После того, как он так стоял некоторое время, на протяжении которого можно было дважды прочесть отченаша, и, сказав эти слова, он вытащил нож и разрезал буханку вдоль, с одной и другой стороны, на столько кусков, сколько было присутствующих. Разделив таким образом эту буханку, он сел, а за ним по очереди сели и присутствующие, таким образом, что тот, кто стал верующим первым, первым и садился, а за ним тот, кто уверовал вторым, и так далее по очереди. Тогда еретик подал первый кусок хлеба тому, кто первым уверовал. Беря этот кусок, верующий говорил: «Благословите, господин», а еретик отвечал ему: «Пусть Бог Вас благословит!». То же происходило и со вторым куском буханки, который он подал второму верующему, и так было вплоть до моей очереди. Я был последним, и сказал ему «Благословите», как и остальные. Гийометта сказала мне тогда, что это благословленный хлеб, и мы съели его перед всей остальной едой. И когда мы впервые клали этот хлеб в рот, то говорили: «Благословите, господин», и еретик отвечал: «Пусть Бог Вас благословит!»
Впоследствии я не раз видел, как этот еретик благословлял так же хлеб в начале трапезы, и я спросил Гийометту, каково достоинство хлеба, таким образом благословленного; и она мне сказала, что этот хлеб имеет в сто раз большую ценность, чем хлеб, благословленный священниками в церкви в воскресенье, хотя он не осеняется крестом и не взбрызгивается святой водой. Однако она мне больше ничего не сказала о ценности этого хлеба.
Мы поели, и после ужина мы отдохнули, и я распрощался с еретиком и другими присутствующими. На следующее утро еретик вернулся в Морелью, город, находящийся в пяти больших лигах[13] от Сан Матео в горах за так называемым перевалом Морельи. Через четыре дня Пьер Маури, двоюродный брат Гийометты Маури, пришел с пастбищ Сан Матео в дом Гийометты. Она ему рассказала, как к ней явился сын Сибиллы д’Эн Бэйль, и как он увиделся с еретиком, и также обо всем, что было сказано выше – как она мне говорила впоследствии.  Означенный Пьер Маури послал за мной в дом, где я делал обувь. Таким образом, Гийометта пришла за мной, и сказала мне идти с ней, что я и сделал.
Когда я вошел в дом, Пьер Маури, который сидел на лавке, поднялся, чтобы меня радостно приветствовать, и мы поздоровались на обычный манер. Мы уселис,ь и он спросил меня, действительно ли я сын Сибиллы д’Эн Бэйль. Я ему сказал, что да, и он ответил: «Ты сын самой честной женщины» - добавив, что хотел бы быть там, где находится душа моей матери, ибо она была лучшей и самой твердой в вере, чем кто бы то ни был в прошлом и настоящем.
Мы поели, а затем он спросил меня, как меня зовут: я ответил, что меня зовут Арнот, а когда я был маленьким, то меня звали Ноди. Он мне сказал тогда, что видел меня разве что маленьким ребенком, и что мне не было еще семи лет, когда моя мать отослала меня в Тараскон к отцу, когда она покинула его дом.
Потом он сказал мне: «Виделись ли Вы с Монсеньором Морельи?» (говоря о еретике Гийоме). Я ответил ему, что да, благодаря присутствующей здесь госпоже Гийометте мы смогли встретиться. Пьер тогда сказал, вздыхая: «Когда мы сейчас видим то Добро, которое у нас есть, и когда вспоминаем то, которое у нас было, то прямо жить не хочется, ведь Монсеньор Морельи не слишком то хорошо проповедует. Но если бы вы слышали господ Пьера и Жака Отье, то были проповедники во славе – они то знали, как проповедовать! Однако Монсеньор Морельи, хотя у него нет учености господ Пьера и Жака, получит ту же награду, что и они, ибо Бог сказал, что тот, кто знает хоть одно доброе слово и соблюдает его, имеет ту же добродетель, как и тот, кто знает сотню тысяч. Что до меня, то я опаздываю к своим баранам, а Вы все еще не устремлены к Добру, но мы будем часто видеться, и таким образом мы Вас обучим, и мы верим, что Вы также станете добрым человеком».
Тогда я послал за вином, и мы вместе выпили, а потом, когда мы закончили пить, Пьер отвел меня во двор дома, и там еще раз спросил, зачем я пришел в эту местность. Я ответил ему, что это потому, что я стал нищим и лишенным чести по вине моей матери в наших краях, но поскольку Азалаис, сестра моей матери, которая живет в этих краях, богата, то я пришел, чтобы найти ее, чтобы она мне помогла, и я бы мог жить вместе с нею. Я также пришел разыскать моего брата Бернарда, чтобы мы жили вместе у этой Азалаис. Он мне ответил: «Если бы Вы смогли найти этих Азалаис и Бернарда и привести их сюда, чтобы мы жили вместе, вблизи Добра, то я был бы очень счастлив. Ибо всякий, кто хоть на немного становится устремленным к Добру, желает жить подле Добра. Ведь мы не знаем, когда нам придется умереть, и следует стараться находиться подле Добра, чтобы иметь возможность быть рядом во время болезни. Ибо к тем, кого примет в последний час Монсеньор Морельи и другие, явятся сорок восемь ангелов, и они унесут их душу в рай. И если не будет господ в земном теле, чтобы принять Вас, то придут господа в духовном теле[14] Но все же лучше находиться с господами в последний час, ибо Бог дал им власть, что если они что-то сделают на земле, то Отец Небесный сделает это на небесах, и что те, кто будет принят ими, получит полное отпущение своих грехов, какие бы грехи они не совершили, а их душа после смерти, несомненно, попадет в рай. Вот что делают господа, когда они кого-либо принимают: они воздерживаются после его смерти от всякой еды и всякого питья, и все это время они проводят в молитве, молясь Отцу Небесному за душу тех, кого они приняли, ибо они говорили, что душе требуется три дня после выхода из тела, чтобы попасть к Отцу Небесному. Это не так, как делают Братья-Проповедники или Минориты (те, которые называют себя Меньшими Братьями, но на самом деле очень большие), ибо когда к ним приносят умершего и тот попадает им в руки, то они предаются своим завываниям. И Вы верите, что благодаря их завываниям душа покойника пойдет в рай? Нет, а после того, как они его похоронят, они хотят садиться за стол.» И, сказав это, он добавил: «О, слишком много золотого шитья! А их большие дома! Вы же не думаете, что они их построили трудом своих рук? Нет, а ведь наши господа живут своим трудом». Итак, нападая на этих братьев, он добавил: «Ах, злобные волки (los lobasses)! Живых или мертвых, они хотят всех нас пожрать».
Затем, отвечая на то, что я ему сказал – что я обнищал по вине моей матери – он заявил, что не стоит так переживать из-за бедности, если следуешь благим и святым путем, ибо – добавил он – нет болезни, которая лечится быстрее, чем бедность. Он сам трижды разорялся, но теперь он так богат, как никогда ранее не был. Впервые он разорился в долине Арка, когда Раймонд Молен и многие другие из той же местности отправились исповедоваться к Папе. «Я тогда имел тысячу су, и я все это потерял; затем я утратил свою «братскую долю» [15], которая полагалась мне в Монтайю, но я так и не осмелился появиться там, чтобы потребовать ее. Затем я нанялся пастухом к Бартелеми Моррелю из Акса, а потом к Раймонду Барри из Пючсерда. Я ушел от него с тремя сотнями су, которые я дал на хранение куму из земель Уржеля, но он впоследствии отказался мне их отдать, отрицая, что он их от меня получал. А все же, я теперь богат, потому что среди нас есть обычай – да это и заповедь Божья – что если у кого-то есть обол, то он разделяет его с братьями, которые находятся в нужде.
Сказав это, Пьер Маури отправился к своему скоту на пастбище.



[1] Следующее показание дополнено в реестре многими другими показаниями, из которых самым важным является показание Пьера Маури, но оно настолько объемное, что само по себе было бы размером с данную книгу.
[2] Его отец был важным нотариусом в Тарасконе, а его мать урожденная Бэйль или д’Эн Бэйль (от слова бальи или байль) из Акс ле Терм, была очень ревностной верующей и активисткой, хотя и не совершенной, и погибла на костре, не желая отрекаться от ереси и выдавать других верных. Один из ее сыновей, Понс, стал совершенным, и, как и его братья, носил имя своей матери, Бэйль.
[3] Когда Арнот Сикре отправился в свою миссию, Белибаст жил в Морелье, но находился в тесном контакте с небольшой группой верующих. Это были Пьер Маури (старший) из Монтайю, его сестра Гийометта Марти с ее двумя сыновьями, которые жили в Сан Матео; Пьер Маури, их племянник и брат последнего Жан, были пастухами далеких перегонов; вдова кузнеца из Тараскона Сервель жила в Лериде; сестра Маури, жившая в Сан Матео, вместе с дочерью и зятем, поселилась в Бесейте; были там и другие беглецы, покинувшие родину после 1309 года.
[4] Граф де Фуа владел множеством небольших территорий по ту сторону Пиренеев, как виконтство Кастельбо и город Тирвия (провинция Лерида).
[5] Сеньория д’Айю (Праде и Монтайю, Арьеж) была практически независимой, пока через брачный союз она не была присоединена к графству Фуа. Главной разницей в языке были слова для обозначения овец: fedo в Монтайю, ovelho в Сабартес..
[6] По этой фразе, являющейся паролем, распознавали друг друга верующие.
[7] Термин буквально переводится как «добрые бородачи», который сохранился у пьемонтских вальденсов до наших дней. Происхождение его неясно. Поскольку в нашем тексте этот термин еще и стоит в женском роде, то, возможно, что речь идет о разнице между клириками и совершенными перед крестовым походом, потому что последние тогда носили бороды. В описываемую эпоху они уже брились.
[8] Melhorier – ритуальное приветствие, описанное дальше.
[9] «Отче Наш», молитва, обязательная перед употреблением каких-либо продуктов.
[10] В Морелье Белибаст делал корзины (Позже стало известно, что он делал гребни для ткацких станков. Прим. пер.)
[11] Клирики, члены монашеских орденов.
[12] Здесь использована игра слов Papa и palpe (присасываться, опутывать).
[13] Так называемая гасконская или провансальская лига, мера длины, эквивалентная 5 847 метрам (Прим. пер).
[14] Это утешение последней Церкви, лишенной своего основного таинства, встречается у последних Совершенных, потому что до 14 века об этом нигде не упоминается.
[15] Fratisia – доля наследства, полагавшаяся ему от старшего брата, когда умер глава семьи, его отец. На самом деле его отец и мать умерли в нищете, поскольку все имущество семьи было конфисковано.
Tags: Жан Дювернуа., Реестр Жака Фурнье
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments