credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Category:

Жан Дювернуа. Инквизиция в катарских землях. Беатрис де Пляниссоль. Окончание

Когда мой муж ещё был жив, однажды Раймонд Клерг по кличке Пату, внебрачный сын Гийома Клерга (брата Понса Клерга, который был отцом Пьера Клерга, кюре Монтайю), взял меня силой прямо в замке. Через год после смерти моего мужа Беренгера де Рокфора, Раймонд Клерг открыто содержал меня. Это не помешало этому кюре, Пьеру Клергу, домогаться меня, хотя он знал, что его родственник Раймонд обладает мною.
- Как Вы можете просить этого? – говорила я ему, - Вы же знаете, что ваш кузен Раймонд у меня. Он же все узнает.
Ректор ответил мне, что тот все это делал со мной силой и страхом: «я все это прекрасно знаю, но я могу быть Вам более пригодным и одарить Вас большими подарками, чем этот бастард!».
Он еще мне говорил, что они могут содержать меня оба, кюре и Раймонд. Я ответила ему, что не позволю этого ни за какую цену, поскольку тогда у них возникнут ссоры из-за меня, и, в конце концов каждый из них смешает меня с грязью. И с того дня, как этот священник овладел мною, я больше не имела никаких отношений с этим Раймондом, хотя он предпринимал такие попытки время от времени. И я знаю, что с того дня между Раймондом и священником возникла скрытая вражда.

Когда я прибыла в Праде после смерти моего первого мужа, я жила в маленьком доме, расположенном между домом Жана Клерга, ректора Праде, и отелем Пьера Гийома, из той же местности. Поскольку этот дом соседствовал с домом кюре, то всё, что там происходило, могли слышать те, кто находился в другом доме. Пьер Клерг, кюре Монтайю, который приходил увидеться со мной, сказал мне, что он пошлет Жана, своего служку, фамилии которого я не знаю, следующей ночью за мной, чтобы я могла провести ту ночь с ректором, на что я согласилась.
Таким образом, я была у себя, когда в первый раз ожидала этого служку. Он прибыл, и я последовала за ним темной ночью, и мы прибыли в церковь Святого Петра в Праде, куда мы вошли. Мы увидели Пьера Клерга, который готовил ложе в церкви. Я ему сказала: «Эй! Как мы можем делать такие вещи в церкви Святого Петра?» Он мне ответил: «O que gran dampnagge y aura sent Peire!» (Ой, какой большой урон мы нанесем Святому Петру!»). Сказав это, мы возлегли на ложе и спали вместе в церкви, и в ту ночь он познал меня телесно в этой церкви. Затем перед рассветом он сам меня вывел из Церкви и отвел к дверям дома, где я жила.
Я говорила ему в начале наших отношений:
- Что делать, если я забеременею от Вас? Я потеряю честь и стану пропащей.
Он ответил мне, что у него есть такая трава, что если она есть у мужчины, когда он с женщиной, то ни он не может осеменить ее, ни та не может забеременеть. Я сказала ему:
- А что это за трава? Не та ли эта, что пастухи кладут на горшки с молоком, когда они делали сычуг, и которая мешает молоку остывать, когда оно в горшке?
Он сказал мне, что это не моя забота, знать, что это за трава, но что есть трава, которая имеет такие свойства, и всё тут.
С той поры, когда он хотел обладать мною, он приносил что-то, связанное в пучок и завернутое в льняную ткань, размером и длиной в унцию или первую фалангу моего мизинца, на длинной нитке, и он вешал это мне на шею. Он говорил мне, что эта трава должна свисать между моих грудей до самого желудка. Он всегда одевал ее на меня, когда хотел меня познать, и она оставалась на моей шее, пока он ее не снимал. И если иногда ночью этот священник хотел познать меня два раза или больше, то спрашивал меня, где эта трава. Я брала ее в пучке, который был у меня на шее, и вкладывала ему в руку. Он брал ее и размещал ее у моего желудка так, чтобы этот пучок свисал у меня между грудей. И так он соединялся со мной и никак иначе. Я однажды попросила оставить у меня эту траву. Он сказал мне, что не сделает этого, а то я могу отдаться другому мужчине без страха забеременеть, и он мне ее не даст, чтобы я воздерживалась, опасаясь последствий. Он мне говорил это, имея в виду Раймонда Клерга или же Пату, его кузена, который сначала меня содержал, до того, как этот священник, его кузен, не овладел мною, ибо они очень ревновали меня друг к другу.
Он мне еще говорил, что не хочет, чтобы я рожала ребенка от него, пока жив был мой отец, Филипп де Планиссоль, потому что ему было бы очень стыдно, но вот после его смерти он хотел бы, чтобы я родила от него ребенка.

Когда я покидала земли д’Алион, чтобы вторично выйти замуж за Отона де Ляглейза из Далу, ректор мне сказал, что очень оплакивает то, что я уезжаю в долину, потому что я никогда не смогу спасти свою душу. Никто не осмелится больше говорить со мной о добрых христианах и не придет ко мне спасти мою душу. Я буду жить среди волков и собак, где никто не спасется. Он называл волками и собаками всех католиков, которые не принадлежат к секте добрых людей. Однако он мне сказал, что если когда-нибудь я захочу всем сердцем быть принятой в их секту, то я должна буду дать ему знать в подходящее время; и он сделает так, что меня найдет добрый христианин, который примет меня в свою секту и спасет мою душу. Я отвечала ему, что я не хочу, но желаю спастись в вере, к которой принадлежу, цитируя слова моей сестры Жентиль, которая первой сказала это.
Эти еретические беседы продолжались между нами около двух лет, и этот священник меня всему этому учил. Итак, я уехала из Праде, где я жила возле церкви, и это было девятнадцать лет тому на Успение, и прибыла в Крампанья, чтобы выйти замуж за Отона де .Ляглейза. Перед тем, как я уехала, Бернард Белот из Монтайю (который умер в Муре Каркассона) пришел мне сказать, что Пьер Клерг, кюре Монтайю, очень оплакивает меня, потому что я ухожу в низину, где не смогу увидеть добрых христиан, которые спасут мою душу. Что они не доверяют людям из низины, и те люди не осмеливаются говорить о добрых христианах, их секте и их жизни. Вот почему этот священник опасался, что когда я окажусь в дольних краях, где не будет добрых христиан, то я погублю свою душу. Этот Бернард говорил, что если Добрые христиане решаться связаться со мной, то спросят, видела ли я их, потому что они не могут укрепить в вере того, кто не видел их и не слышал. Я ответила ему, что не хочу их видеть, и что мое сердце не лежит к ним. Тогда он сказал мне, что, может быть,  я пошлю что-нибудь им в знак признания. (Потому что если человек получит что-либо доброе от другого, то он будет обязан помолиться за него Богу, и добрые христиане молятся за тех, от кого они хотя бы что-то примут). Я сказала ему:
- Что я могу послать этим добрым христианам?
Он ответил, что достаточно послать им хотя бы что-то, чтобы они захотели помолиться за меня. Тогда я дала ему пять парижских су монетой, которая тогда была в обращении, для них, говоря:
- Я не знаю, куда попадут эти деньги, но делаю это из любви к Богу!

Бернард Белот пришел встретиться с ней в Крампанью, но она отказалась, потому что отныне предпочитала слушать братьев миноритов и Проповедников, и она боялась, чтобы ее муж ничего не заподозрил.
Став вновь вдовой, Беатрис поселилась в Варильес со своими детьми.

Двенадцать лет тому я тяжело заболела в Варильес в доме моего покойного мужа Отона. И тогда Пьер Клерг, который прибыл на синод в Памье, пришел со мной увидеться. Он сел на край кровати, где я лежала, и спросил меня, как я себя чувствую, целуя мою ладонь и руку. Я сказала ему, что очень больна. Тогда он сказал моей дочери Беатрис, которая затем умерла, но тогда там присутствовала, чтобы она вышла из комнаты, потому что он хочет поговорить со мной втайне. Беатрис вышла, и он спросил меня о новостях моего сердца. Я сказала ему, что оно очень слабо, и что меня пугали наши встречи из-за еретических бесед, которые велись во время их. Я так боюсь этих встреч, что не решаюсь исповедоваться священнику в грехах из страха, что на мою веру падут подозрения. Он сказал, чтобы я не боялась, ибо Бог знает мой грех, и только Он один может мне его отпустить.  Он добавил, что мне не нужно исповедоваться, и я вскоре вылечусь. Он сказал, что он вернется ко мне, когда вновь спуститься в Памье, и мы еще об этом поговорим. Потом он покинул меня, и я больше его никогда не видела, но он прислал мне гравированное стекло и сахар[1].

Дальнейшая история Беатрис связана со священником испанского происхождения Бартелеми Амильяком, который был сначала викарием в Далу, а потом, во время допроса Беатрис, в Мизервилле (Од). Он свидетельствует:

В Пятидесятницу будет четыре года, как я покинул Далу в епархии Памье, где я жил предыдущие три года. Последний год, с января до Пятидесятницы, я плохо вел себя с Беатрис де Ляглейз, и часто это происходило в ее доме, расположенном около церкви. Но это она пригласила меня первая…
В Пятидесятницу, когда о нас стали кружить дурные слухи, Беатрис сказала мне, что она ни за что не останется в этих краях, потому что боится своих братьев, и что ее здесь ничто не удерживает. Она меня спросила, что я знаю о том, что священники в краю Пальярс имеют любовниц.
Я ответил ей, что они поддерживают отношения с ними открыто и публично, как миряне со своими женами, и что те приносят им приданное, а их дети наследуют имущество с материнской или отцовской стороны, и что эти священники обещают своим любовницам содержать их всю жизнь и обеспечивать их нужды.
Таким образом, они заключают брак во всем остальном, за исключением священных слов, которые говорятся при настоящем браке. И они имеют право обладать этими любовницами, даже вдовами, и каждый год или почти каждый они дают что-нибудь епископу епархии за разрешение на это[2].
Итак, мы решили уйти в земли Пальярс[3]. Беатрис взяла свои одежды и тридцать турских ливров, и ушла за два дня до меня, ожидая меня в Вик-де-Сус. Потом прибыл и я, и мы отправились в Пальярс. Беатрис взяла с собой свою дочь Филиппу. Прибыв в Льядрос, мы отправились к нотариусу, и Беатрис дала мне приданое в тридцать ливров, чтобы быть уверенной, что я заложу все свое имущество. А я со своей стороны пообещал добровольно, что сыновья и дочери, которые родятся от нашего союза, унаследуют имущество от нее и от меня, и что я буду обеспечивать ее нужды и заботиться о ней в здравии и в болезни. Пьер де Либерсу, священник Льядроса, составил публичный акт. Никаких других клятв в этом браке не приносилось, но я стал содержать ее, как местные священники содержат своих «фокариас» (домочадцев) или спутниц.
Я содержал ее в течение года. Иногда я с ней ссорился. Я называл ее злобной старухой и еретичкой и упрекал ее в том, что она происходит их еретических земель. Она отвечала мне, что я лгу. Когда мы часто общались на эту тему, то однажды между нами наступило согласие, и я спросил ее, ходила ли она увидеться с еретиками. Она ответила мне, что нет, но ее просили пойти увидеться с ними, когда она была в Монтайю. Дама Стефания де Шатоверден, уже умершая, часто просила ее об этом, но она не ходила, полагая, что ей лучше не показываться еретикам, потому что она этого не хочет. Наконец, Стефания попросила ее кое-что принести добрым христианам, которых другие называют еретиками, и она решила попросить совета у ректора, который был ее большим другом и кумом (как она говорила), чтобы узнать, хорошо или плохо делать добро означенным христианам. Он ответил ей, что это большая добродетель, потому что они – святые люди, которые страдают от преследований ради Бога, как апостолы и мученики. Всё, что они делают – праведно, и всё, что они говорят – правда, вот почему следует делать им добро.
Я ей сказал тогда, что этот священник – еретик. Она мне ответила, что ничего подобного, и что он человек хороший и знающий, и таковым слывет в их краях.

Далее следует описание того, что Беатрис узнала о ереси в Монтайю

Она мне сказала, что все это продолжалось четыре года. Потом я провел год в бурге Каркассона в церкви Сен-Мишель; а другой год я был капелланом в Сен-Камель для благородного Пьера Арнода, и в тот год я стал служить в церкви в Мезервилле.

… Беатрис, естественно, вернулась к себе. Когда нотариус Варильес предупредил ее, что ей немедля следует явиться к инквизитору, она пошла искать Бартелеми. Они встретились, бежали вместе и дошли до Бенакес. Там они остановились в винограднике, чтобы все еще раз подробно обсудить. Бартелеми отсоветовал ей бежать. Но когда они встретились через несколько дней в Бельпеше, он не мог ее убедить.

Она мне сказала, что епископ принял ее сурово, что он обвинил ее в ереси, и в том, что она принимала Пьера, Жака и Гийома Отье у себя в Далу, что она им поклонялась и помогала, и, наконец, что у нее бывала предсказательница Гайларда Кук, и она сделала много дурных вещей по ее советам. Она все отрицала, и Монсеньор епископ сказал ей, что она – злая еретичка, как и ее отец, Филипп де Планиссоль, который был известным еретиком и даже носил кресты, а от дурного дерева происходят только дурные плоды. Она просто окаменела, а епископ, хотя в ее пользу высказывался и архидиакон Майорки, и Пьер, ректор Риу-Пельпорт, не хотел их слушать…
Вернувшись в Варильес, она увидела, что к ней пришли ее четыре дочери – Комдорс, Эксклармонда, Филиппа и Ава – которые горько плакали: ректор Риу сказал им, что епископ Памье – злой человек, и что от него нечего ждать милости, хотя он всячески пытался его упрашивать, заступаясь за их мать. Он даже дошел до того, что сказал епископу, что тот ошибается, причиняет вред и наносит ущерб жителям графства Фуа, поскольку вызывает их в суд и арестовывает, и это чрезвычайно раздражает госпожу графиню де Фуа[4]. Епископ отвечал ему, что, может, графине это и не нравится, но он делает то, что должен делать, и это его не остановит.
При этих словах ее объял ужас, и в ту же ночь Понс Боль, нотариус Варильес, сказал Беатрис или ее дочерям, что она должна бежать из города, потому что в противном случае она обязательно будет арестована Монсеньором епископом.
Вот по всем этим причинам она бежала и прибыла в Бельпеш со всеми своими пожитками. Я сказал ей возвращаться и завтра же свидетельствовать в суде перед Монсеньором епископом, вызов от которого она получила, и что она совершила ошибку, когда бежала, потому что это только послужит доказательством её виновности. Она ответила мне, что она не будет ничего этого делать, даже если епископ преподнесет ей в подарок всю свою епархию, ибо она знает, что ее тут же арестуют. Но она хочет бежать в Лиму, чтобы там спрятаться, а епископ, не найдя ее, перестанет ее преследовать, и забудет о ней.

Бартелеми довел Беатрис до Ма-Сен-Пюэль, где ее чуть позже арестовали, а все вещи, которые были при ней найдены, были описаны. Ее стали допрашивать об этих предметах. Список был следующим:

Две детские пуповины в ее котомке; салфетки, пропитанные менструальной кровью в кожаной сумке, вместе с зерном руколлы и зернами ладана, немного обожженными, зеркало, маленький ножик, завернутый в льняную ткань; зерно некоей травы, завернутое в муслин; кусочек засушенного хлеба, называемого «тиньоль»; множество маленьких клочков льняной ткани.

Беатрис отвечала:

Я взяла пуповины сыновей своих дочерей и сохранила их, потому что одна еврейка, впоследствии крещенная, сказала мне, чтобы я носила их с собой. И тогда, если у меня будет судебный процесс, то я не проиграю его. Вот почему я забирала пуповины моих внуков и хранила их. Но ни тогда, ни потом у меня не было случая проверить действенность этого.
Эти салфетки, пропитанные кровью, содержат менструальную кровь моей дочери Филиппы, потому что эта крещеная еврейка сказала мне, что если я сохраню ее первую кровь и дам ее выпить ее мужу или другому мужчине, то он больше не будет интересоваться другими женщинами… Но у меня не было возможности это сделать, потому что брак между Филиппой и ее мужем еще не был заключен.
Я не использовала эти зерна ладана для колдовства; это случайность. В тот год у моей дочери болела голова, и мне сказали, что ладан, смешанный с другими вещами, способен вылечить эту болезнь. Вот почему в моей сумке были остатки этих зерен ладана. Я не имела намерений делать с этими зернами что-либо иное.
Зеркало, завернутый нож, так же, как и клочки льняной ткани, не были предназначены ни для колдовства, ни для ворожбы.
Что до зерен, завернутых в муслин, то это зерна растения, называемого айв. В этом году их мне дал пилигрим, который сказал, что они хороши против эпилепсии. Поскольку сын моей дочери Комдорс страдал от этой болезни в этом году, я хотела ему помочь. Но моя дочь сказала мне, что она водила его в часовню Святого Павла, и там он вылечился от этой болезни, и что она не хочет делать того, что я ей предлагала для лечения болезни ее сына. Таким образом, это ничему не послужило.
Я никогда не занималась колдовством и не знаю, как это делать. Но иногда мне приходит в голову мысль, что этот священник Бартолеми приворожил меня, потому что я его слишком любила и слишком хотела его присутствия, словно я вернулась в возраст, когда я только с ним познакомилась.

Беатрис и Бартелеми были осуждены в тот же день марта 1321 года на наказание «Мур» в замке Аламанс. Они провели там два года: она в общей зале, вместе со своими кумушками из Сабартес, а он пользовался относительной свободой внутри укреплений. Она отвергла предложение Берната Клерга, брата ректора, который хотел купить ее благоволение. Бартелеми сделал то же самое, и кроме того, сообщал людям Жака Фурнье то, что он слышал от своих сокамерников. Они были освобождены 3 июля 1322 года, она с крестами, а он без крестов.




[1] В те времена сахар был экзотическим продуктом, который покупали у сарацин.
[2] Этот рассказ – типичное описание злоупотребления под названием николаизм, с которыми покончили Григорианские реформы под конец XI века по всей Европе.
[3] Бассейн реки Ногьерра Пальяресса, представлявшее собой тогда отдельное графство.
[4] Речь идет о Маргарите Беарнской, овдовевший графине, а не о Жанне Анжуйской, более известной своим дурным поведением, чем заботой об интересах графства.
Tags: Жан Дювернуа., Реестр Жака Фурнье
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments