credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Анн Бренон. Катарские женщины. Ч.4. 21. Времена верующих женщин. Жены плотников

Жены плотников

Холмы Каркассес и поля Альбижуа, улицы Тулузы, дома ремесленников, жилища последних верных аристократов, и даже своды церквей стали плохим убежищем для подпольных Совершенных, приходивших из Ломбардии, их непримиримых проповедей против господства клириков и французов. В 1274 году Тулуза была уже полностью французской. Жанна, последняя наследница графов Тулузских, вышла замуж за французского принца, Альфонса де Пуатье, и умерла вскоре вслед за своим супругом, не оставив наследника. Положения злосчастного трактата 1229 года, который Раймон VII подписал под давлением Бланши Кастильской и папского легата, возымели полные и окончательные последствия: графство Тулузское становилось частью французской Короны, и в нем тут же укоренились королевские администраторы.

В это время город и край уже переживали экономический подъем, несмотря на войны, несмотря на утечку человеческих ресурсов и капиталов в Италию. В самой Тулузе остров Тунис посреди Гаронны стал примером густонаселенного квартала, появившегося после установления новой власти, как и новые бастиды в сельской местности. На Тунисе в основном селились ремесленники; это была целая деревня ремесленников, с бедными маленькими домиками и тесными мастерскими. Бок о бок в домиках, разделенных лишь утлыми перегородками, жило множество семей плотников. Мы знаем об этом потому, что, как вы понимаете, к несчастью для этих людей, они вошли в жесткий конфликт с Инквизицией. 7 февраля 1274 года Гильельма, жена плотника Фомы, родом из Сен-Флур в Оверни, донесла на свою соседку Фабриссу или Форессу, жену плотника Пьера Видаля, родом из Лиму, и ее дочь Филиппу, жену плотника Раймона Мауреля[1].
Через смежную перегородку между домами Гильельма уловила весьма компрометирующие слова из уст Фабриссы. О том, например, что Люцифер создал человека, а Бог впоследствии вдохнул в него душу. О том, что клирики Церкви Римской не придерживаются доброй веры и не говорят правды, а выдают простой хлеб за тело Божье. Она также слыхала, как Фабрисса говорила об одной женщине из Ломбардии, по имени Пьяченца, о том, что она – хороший человек и «верная подруга Добрых Господ». И через некоторое время Гильельма на самом деле увидела, как эта Пьяченца прибыла со своим мужем и ослом, чтобы провести два или три дня у ее соседки Фабриссы. В любом случае, она поняла, что речь идет об одной и той же личности, потому что она слышала, как они много раз звали ее «Пьяченца». А вскоре она узнала больше. Подозревая, что эта ломбардка была посланницей бежавших в Италию еретиков, она решилась поговорить с ней о тулузских фаидитах:
- Дорогая, Вы из Ломбардии?
- Да.
- Дорогая, Вы знаете Бартоломи Фугасье?
- Да, я его знаю. Он в безопасном месте.
И тогда, - триумфально заявила Гильельма инквизиторам, - «я поняла, что эта женщина – посланница еретиков. Это было на прошлогоднем сборе винограда».
Ее соседка, Фабрисса Видаль, вызванная, разумеется, свидетельствовать в суд, должна была отвечать по этому поводу перед инквизитором[2]. Она отрицала, что говорила что-либо еретическое и что оскорбляла римских клириков. Возможно, она ухмылялась про себя, когда объясняла, что ее подругу из Ломбардии не звали Пьяченцей, но она прибыла из города Пьяченца? Просто ее соседка Гильельма плохо расслышала или плохо поняла, когда прижималась ухом к перегородке…
Она объяснила также, что познакомилась с этими итальянцами более двух лет назад, когда они шли в Сант-Яго-де-Компостелло, и что она их попросила вновь остановиться у нее по возвращении. Когда они вернулись, то действительно привели с собой осла, груженого их вещами, а также иглами на продажу. Один ломбардец, житель Тулузы, даже привел к ней Понса Дюрана, торговца иглами[3] из Дальбада, который их купил.
«Я не считаю, что эти ломбардские паломники были еретиками, - добавила она, - потому что я видела, как они едят мясо».
Потом она сказала, что ее соседка Гильельма действительно встретила женщину из Ломбардии и стала ее расспрашивать о беглецах родом из Тулузы, особенно о братьях Фугассье и об Эйменгарде де Праде, но та не сказала ей ничего особенного, лишь очень общую фразу:
«В Пьяченце и на землях короля Карла[4] живет много людей родом из Тулузы, но я не знаю их имен[5].
Но Гильельма продолжала выкладывать перед инквизиторами все подозрения, которые накопились у нее по поводу ее соседки, жены другого плотника. Она видела Бернара Фугассье, брата известных фаидитов, который приходил к Фабриссе и долго с ней разговаривал, а ее дочь Филиппа стояла на страже. Так же там был и Понс де Гомервилль, еще до того, как он стал беглецом из-за ереси. И даже публично Фабрисса советовала своей дочке смотреть в оба! И еще хуже.
Когда мать Фабриссы, старая Раймонда, умирала, то она болела как минимум одиннадцать недель, и все это держалось в полной тайне. Гильельма пристально следила, но так и не видела, чтобы какой-нибудь священник принес ей святые дары. Все это выглядело чрезвычайно подозрительно. А после смерти своей престарелой матери Фабрисса громко воскликнула: «Отче Святый, пошли Дух и моей душе!»
«Я, - заявила Гильельма, - пошла к Фабриссе и сказала ей, что она плохо поступила, держа в тайне болезнь своей матери, потому что я могла бы навещать ее вместе с другими соседками и соседями; и она мне ответила, что никогда не закрывала дверей, и всякий, кто хотел, мог ее навестить».
Она также поверила инквизитору последние слухи о том, что эта бедная Раймонда еще до своей болезни очень ей доверяла, и называла плотника Раймона Мауреля, мужа своей внучки Филиппы, «черномазым поселянином» [6]
Но было кое-что еще худшее.
«Когда умер Гийом Арибод[7], осужденный за ересь на ношение креста и сидевший ранее в тюрьме Евреев, - рассказывает Гильельма, - эта Фабрисса принялась кричать: Отче Святый! Отче Святый! Когда я стала ее упрекать, говоря, что он ей ведь не родственник, Фабрисса ответила мне, что несчастна из-за того, что не могла сделать того, что хотела. На самом деле, она предыдущей ночью послала жену и сына Гийома Арибода в церковь кармелитов дежурить, и когда Честные люди пришли к нему, он уже утратил способность говорить. Но я считаю, что эти так называемые Честные люди на самом деле были еретиками, желавшими еретиковать умирающего… Это было в прошлом году, в месяце августе. И почти в то же время, когда умерла мать Фугассье, я разговаривала с Фабриссой и ее дочерью Филиппой. И эта Фабрисса сказала мне тогда, и Филиппа тоже это слышала, что ни одна дама не имела лучших сынов в духе…»
Слово «дух» явно стало очень компрометирующим в Окситании в 1270-е годы. Как бы там ни было, обвинения соседки Гильельмы были конкретными и тяжелыми, и Фабрисса Видаль отныне должна была, хорошо, плохо ли, пытаться объяснить все так, чтобы не позволить сломать себя инквизиторской машине. К тому же, доносчица добавила еще и некоторые пикантные подробности: Фабрисса рассказывала об одном клирике, сожженном в Тулузе в присутствии короля, и говорила, что никто лучше него не мог спорить с Братьями-Проповедниками и с Меньшими братьями. Она также сказала, что его сожгли за то, что он говорил, что когда облатку глотают, то она потом переваривается в желудке. «Что? – изумилась ее старая мать Раймонда, - и за это его сожгли? Неужто это правда?» Как бы там ни было, но семья явно была заражена ересью, поскольку юная Филиппа однажды сказала Гильельме на винограднике, что первый муж ее бабушки Раймонды сам был сожжен за ересь.
«Он отказался убить петуха, когда инквизиторы требовали этого от него, сказав, что петух ему ничего плохого не сделал!»[8]
4 апреля 1274 года, во время третьего и последнего сеанса доносительства перед Инквизицией, Гильельма нанесла решительный удар. Она слыхала, как Фабрисса говорила, что Бог не создает новых духов для рождающихся детей, потому что если бы Он создавал каждый день новых духов, у Него было бы слишком много дел; что дух Гийома Арибода будет путешествовать из тела в тело, пока не попадет в руки Добрых Людей. И, наконец, что все это ей открыли не люди, а демоны, и что ей известны такие вещи, которых она никому не откроет, даже если ей будут втыкать в лицо иголки…
Что могла ответить Фабрисса? За исключением последних клеветнических обвинений в колдовстве, весь этот дискурс похож на аутентично катарский, даже если доносчица не очень хорошо его поняла; что сама Фабрисса, пребывая в контакте с Добрыми Людьми, постепенно впитывала их взгляды, или же, что ее соседка Гильельма, со своей стороны, хорошо усваивала уроки инквизиторов. Действительно, весьма возможно, как в данном конкретном случае, так и в целом, что сам инквизитор в свете разных «Учебников» Инквизиции, которые понемногу кодифицировались, вдохновил доносчицу на некоторые формулировки, призванные «загнать в ловушку» подозреваемую в ереси.
Когда Фабрисса давала первые показания, то она отрицала все. Но через несколько дней, побывав в одиночном заключении, она начала отступать, вначале говоря о своих ломбардских друзьях, затем по поводу друзей и посланников беглецов, а также еретиков. Даже после 1270 года в Тулузе еще часто попадались последние семьи интеллигенции, обладающие такой информацией и контактами. Такой контакт Фабрисса, кажется, установила через даму по имени Жордана, супругу Понса де Гомервилля. Это у нее в 1272 году она встретила проводника:
«В этом доме был Пьер Маурель. Он сидел на ложе, а эта Жордана представила его мне и сказала: вот, это он провел в Ломбардию Эйменгарду де Праде и ее подругу Бернарду. Этот Пьер Маурель – верный посланец верующих в еретиков и Добрых Людей из Ломбардии… Он часто приходит навещать от их имени друзей и верующих в Тулузском краю, ибо все они ему очень доверяют».
Пьер Маурель тогда взял слово и весьма наставительным тоном сказал Фабриссе, что «Бог сказал собственными устами, даже еретикам: верой, надеждой и милосердием вы достигнете Спасения», и закончил свою маленькую речь на достаточно классический манер:
«А те, кого преследует Церковь Римская, ведут лучшую жизнь, чем другие люди, и потому Церковь Римская их преследует».
Дальше последовал разговор о теологии и мировой политике, который убедил Фабриссу. Но вначале она возражала:
«Но ведь клирики Церкви Римской каждый день изучают свои книги. И это весьма удивительно, что они преследуют людей, ведь они должны там прочитать, что так поступать – это грех!»
И тогда сам Понс де Гомервилль, будущий фаидит из-за ереси, ответил ей:
«Им не дано познать правду. Наоборот, легко можно убедиться, что клирики Римские не следуют дорогой апостолов, ибо апостолы не убивали и не осуждали на смерть никого, как они делают эти».
И заканчивает он евангельским размышлением:
«В наши времена люди мало оказывают уважения себе подобным. Деньги – вот настоящая ржавчина души. А ведь Бог сказал: «Оставь своего отца, мать, жену и детей, и следуй за Мною».
Затем они стали говорить о своих компрометирующих друзьях. Об этих известных братьях Фугассье, один из которых, Понс, как раз вернулся из Италии, чтобы узнать новости о своей матери (она умерла, «и ни одна другая женщина не имела лучших детей, которые бы лучше заботились о своей матери»); и об этом Гийоме Арибоде и его печальном конце между тюрьмой Евреев и церковью кармелитов. Это Пьер Маурель спрашивал о новостях у своих тулузских друзей.
«Гийом Арибод, главный плотник, он умер?» «Да, - ответила Жордана, - и я очень несчастна, ибо ему не удалось достичь необходимого[9] перед смертью. К чему об этом говорить, Жордана, - вмешался тогда ее муж, - ведь вскоре в этих землях не останется никого (и он посмотрел на Фабриссу), кто бы держал сторону еретиков. Обращенные из ереси несут смерть этой земле и ее людям, ибо они выявляют всё… Как я ненавижу эту власть французов; клирики и французы работают рука об руку, и отравляют и спутывают все, и уже непонятно, как различить да и нет».
«Все эти слова Пьера Мауреля, Жорданы и Понса де Гомервилля, - призналась наконец Фабрисса, - и все их идеи меня очень задели».




[1] Показания Гильельмы, жены Фомы из Сен-Флур, в 25 томе Doat (f 37 b – 43 b).
[2] Показания Фабриссы, жены Пьера Видаля в в 25 томе Doat (f 43 b – 52 а). 
[3] Точный термин, который употребляется здесь – agulherius. Фамилия катарского епископа Разес Раймона Агуйе, без сомнения, прямо или опосредованно, происходит от названия этого ремесла: изготовитель или торговец иглами. 
[4] Речь идет о Карле Анжуйском, брате Людовика Святого, война которого с наследниками императора Фридриха в 1266-68 годах окончательно завершила победой папства долгий конфликт между гвельфами и гибеллинами. Он стал королем Неаполитанским и Сицилийским до Сицилийской Вечерни 1282 года. 
[5] Меня всегда интересовало, на каком языке общались эти женщины? 
[6] В тексте говорится «rustic nigro». 
[7] Из показаний Фабриссы мы понимаем, что речь идет о главе цеха плотников. 
[8] По видимому, мы имеем дело с процедурой, используемой инквизиторами, чтобы выявить пойманных Совершенных, а именно потребовать у них убить животное, что запрещали им Правила. См. историю дам из Шатоверден. 
[9] Жордана де Гомервилль говорит здесь завуалировано о consolament для умирающих.
Tags: Анн Бренон книги, Анн Бренон. Катарские женщины, Катары катаризм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments