credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Анн Бренон. Катарские женщины. Ч.1.4. Диалог в Лантарес (окончание)

4

ДИАЛОГ В ЛАНТАРЕС (ОКОНЧАНИЕ)

Чтобы попытаться узнать и понять женщин, которые шесть или семь столетий назад в окситанских землях принимали, подчинялись, выбирали, защищали, отрекались или исповедовали до самой смерти христианство катаров, существует только два способа: один рациональный, а второй – не очень, но оба одинаково важны.

Первый подход хорош для изучения писаных документов, средневековых архивов, где хранится память об их именах и некоторых их деяниях, и которые – за исключением нескольких документов из области частного права или нескольких абзацев из хроник – почти полностью содержатся в протоколах Инквизиции. Содержание документов, основа этой работы, снабжает Историю необработанным событийным сырьем, представляя этих женщин словно в окаменевшем, высушенном виде… Вклад религиозной катарской литературы, к счастью, может придать смысл их словам и жестам, их выбору и отказу. В дискурсе этой книги, который, как я надеюсь, будет разнообразным, и где я попробую чередовать рассказы, исторический анализ и незавершенные размышления, во всяком исследовании текстов, от начала до конца, будет слышен этот тихий голосок, как неуверенный, так и упрямый, иногда непонятный, часто раздражающий, но всегда жаждущий последнего слова.

Инструмент второго подхода требует намного более деликатного обращения – это приключение среди пейзажей, у истоков прошлого, за мутной пеленой времени. Ничего, или практически ничего из построек не осталось со времен катаров. Даже стены дома Бланш де Лаурак. Даже башни от замка Аймери де Монреаля. Даже донжона Монсегюра. Не говоря уже о старых домах Одарс и Монтайю, или огромном поселении Монградай. Но цвет и запах земли и растений – если, конечно, позаботиться и о том, чтобы оставить кукурузу и подсолнух современности, расположение старых дорог – если уметь их отыскать, приметы источников – если они не пересохли, эхо названий, расположение и сама структура пейзажа – если не произошли удручающие изменения – могут быть теми маленькими, простыми и близкими знаками, из которых можно соткать хоть какой-нибудь жизненный покров для призрачных фигур, которые мы призываем.

Такова причина, по которой мы сегодня находимся в Лантарес – фактически, у ворот Тулузы – в поисках следа шагов Арноды де Ламот. Мы еще побываем в Лаурагэ, в Альбижуа, в Монсегюре, в землях д'Айю и в Кабардес, чтобы попытаться бросить живой взгляд на перспективу, которая открывалась глазам Бланш, Айселины, Корбы, Альпей, Гильельмы, Эксклармонды или Орбрии, и измерить ритм их дневного перехода.

- Но почему, в конце концов, Арнода на первой странице? Только потому, что у тебя не было выбора?

- Я уже попыталась объяснить это тебе. Потому что она - катарская женщина, и в то же время наиболее известная и совсем обычная. Потому что этот катаризм, за которым следуем мы, она не выбирала, но покорилась и приняла как норму своего времени, своей среды, своей семьи. Что Арнода по-настоящему обычная женщина, потому что ее катаризм был обычным, а ее вовлечение было более механическим, чем актом воли. Арнода де Ламот, из Монтабана – это небольшая хроника обычного катаризма, превратившегося в ежедневную драму и тяжкий долг…

- Но разве с самого начала она не была несколько подавлена личностью своей матери Осторги и даже своей сестры Пейронны?

- Это вполне возможно, но ведь мы ничего не знаем об этом, потому что она ничего об этом не говорит. Из обеих сестер только одна Арнода прожила достаточно долго, чтобы дать показания перед инквизитором. Из истории их обеих, или даже их троих, мы знаем только версию Арноды. Таким образом, мы привыкли к тому, чтобы предоставлять преимущество личности Арноды по сравнению с Осторгой и особенно по сравнению с Пейронной, которая, в конце концов, становится словно бы вечно второй: «Арнода и Пейронна де Ламот» - эта фраза определенно превращается в лейтмотив. А мне хочется подчеркнуть совсем противоположное: Пейронна, умершая первой, могла быть старшей из двух сестер, и религиозное вовлечение одной могло привлечь и другую, то есть маленькую Арноду…

- К тому же, ты помнишь? В течение изрядно долгого времени – раз уж мы коснулись легенды об Арноде де Ламот – как в нашем «маленьком кругу друзей исчезнувших катаров» процветал идеальный образ Арноды - чистой и стойкой, и, конечно же, прекрасной, которая взошла на костер с высоко поднятой головой после двадцати лет скитаний, и понятно, что ее смерть разбила сердца тех, кто ей помогал и любил ее… А ведь нужно было всего лишь прочесть и понять словечко conversa, обращенная, словечко, которое стоит в начале ее показаний перед Феррье…

- Знаешь, я вот думаю теперь, что на самом деле всех друзей Арноды охватила настоящая паника – всех этих храбрых людей, которые могли быть скомпроментированы из-за нее. Ведь когда ловили Совершенного, то для верных наступала ужасная опасность, даже если он и не отрекался, из-за его обета абсолютной правды, поскольку он должен был говорить правду… Даже инквизиторам! Разумеется, когда он отрекался, то для его бывших друзей это оборачивалось трагедией. В случае Арноды я не знаю, достаточно ли быстро просочились слухи об ее отречении, но в любом случае вполне возможно, что ее поимка заставила того или иного человека принять срочные меры, как, например, Гийома Гарнье, который немедленно удалился в убежище в Монсегюр…

- Но это было ужасно и для нас тоже, потому что мы, в конце концов, вынуждены были допустить, что Арнода де Ламот отреклась. Наша подруга Арнода спасла свою жизнь на несколько месяцев, возможно, на несколько лет… Еще несколько месяцев жизни, а ведь сейчас все эти долгие столетия она и так пребывает в неподвижности смерти. Кто может сказать о цене нескольких мгновений жизни? И чтобы спасти эти несколько мгновений жизни, она отвергла свою веру и, чтобы гарантировать искренность своего обращения в глазах инквизитора, требовавшего доказательств, стала называть имена, стала выдавать друзей, верных, этих преданных верующих, которые ее защищали, кормили, прятали, почитали, возможно, любили.

- Как Жак д'Одарс, которого она выдала, и который умер на костре. Как братья Рибейре, которые тоже стали Совершенными… Знаешь, я не очень хорошо понимаю, и я почти уверена в том, что и Арнода не очень хорошо понимала, почему тридцать лет своей жизни из сорока с лишним, которые она прожила, она провела на маргинезе общества. Арнода де Ламот, благородная дочь Монтобана, став еретичкой в какой-то степени по случайности, одним летним днем 1244 года позволила, чтобы всё, что придавало смысл ее существованию с самого детства, ушло меж пальцев.

- Я думаю о красивом названии «еретик»: «тот, кто выбирает» - собственную интерпретацию Писаний или собственный духовный путь, как в данном случае. Жизнь Арноды была зажата и загнана в угол между двумя системами норм: окситанского светского общества начала XIII века, отдававшего дочерей-бесприданниц в катарские дома, и норм подпольной Церкви, когда жизнь верующих и Совершенных была ограничена укрытиями, ночными церемониями и произносимыми шепотом словами – ведь это жизнь, которую не особенно добровольно выбирают.

- И правда, согласно хорошей этимологической логике, еретиком случайно не становятся!

- Возможно, Арнода лишь однажды поступила по собственной воле, в последний раз, когда она предпочла спасти свою жизнь, предпочла свою жизнь христианской смерти на костре.

Мы знаем, как пахнут травы в Лантарес. Что мы можем знать больше об Арноде, Пейронне, их верных, их друзьях? В терпкой июньской жаре уже можно различить потрескивание и сухость лета. Головы женщин были защищены вуалью, косынкой, покрывающей волосы, шею и плечи. А еще можно вообразить широкое платье из не очень хорошей ткани, уже огрубевшее, перетянутое на талии кожаным поясом, с выдернутыми из полотна нитками на уровне икр – следствие ежедневных переходов, неустанных, быстрых, тайных…

- Или наоборот, медленный и уверенный шаг, которым двигаются люди, привычные к переходам – как, например, крестьяне в полях или горцы в своих владениях!

- Как бы там ни было, несмотря на тень и покров леса, лицо Арноды, скорее всего, было загорелым, обветренным от ненастья, покрытым морщинами, как у женщин, работающих на полях. А, возможно, она выходила из своего укрытия только по ночам? И потому следует вообразить ее лицо исхудавшим от постов и бледным от затворничества… А зимой? Снег и туман, даже если климат мягкий и влажный… Как она чинила и стирала одежду? Будучи катарской Совершенной, она должна была быть привычной к труду. Она ничего об этом не говорит, но она должны была заниматься шитьем, штопкой. Конечно, речь идет не о ткачестве, потому что эта профессия неотъемлема от деревянного станка, несовместимого с жизнью в бегах. Но как минимум она должна была сидеть за прялкой. Она могла также продавать или обменивать плоды своего труда, чтобы обеспечивать нужды, если забот верующих было недостаточно, и даже оказывать им мелкие услуги…

- А еще можно вообразить, что когда ей приходилось бежать в новое укрытие под эскортом Бернарда Сюдра или Гийома Гарнье, то она собирала свои пожитки в узел, который перекидывала через плечо.

- Долгое время Арнода пользовалась также защитой благородных и богатых семейств, которые особенно помогали ей материально. Например, у Роэ, в этом большом хлеву в полях, куда дама Эксклармонда д'Ассалит пришла умереть в мире, она дала ей и Пейронне немного золота в звонкой монете, сумку, платье, пояс и что еще?...Золотую монету мараведи.

Будет ли у нас еще возможность узнать это место под названием Сюдр, за Тарабель, удивительным и барочным Тарабель? Возможно, это место, где проживала скромная семья добрых верующих Сюрд, Бернарда и Пьера, кузенов Гийома Гарнье, которые, если верить Арноде, «впоследствии стали еретиками». И были сожжены? Можно вообразить на фоне этих пейзажей, одновременно безмятежных и пологих, жесты Арноды. Melhorier, благословение хлеба, молитву, проповедь. Бесконечно повторяемые перед множеством свидетелей, которые бесконечно менялись – рыцарей и крестьян, жен, дочерей и сыновей, кормилиц, служанок, рабочих, бабушек и кузенов. Сюдр и Гарнье, Роэ и Бускет, Кот и Ориоль… Жизнь Арноды де Ламот, жизнь, которую она повторяла, жалобная жизнь, рассказанная жалобным голосом, услужливым шепотом, чтобы выжить. Почти физическое усилие вспомнить, наморщив лоб.

- Повторяемая жизнь? Но ведь, по сути, мы имеем дело с узницей в рамках инквизиторского допроса – и это единственная структура жизни, рассказанной Арнодой. Это вопросы инквизитора делают факты повторяемыми. Это атмосфера скорби. Всё, что заботит религиозного судью, так это то, может ли Арнода выдать возможных подозреваемых, удастся ли с ее помощью расставить новые ловушки или подтвердить тяжкие обвинения. Чтобы искоренить ересь. Чтобы разорвать ее нити, расторгнуть ее связи. Чтобы очистить эти земли и привести их к Римской вере…

Когда Арнода согласилась и решила свидетельствовать перед инквизитором, она больше не была Совершенной. Она нарушила свои обеты. Испугалась смерти, хотя обещала больше ее не бояться. Итак, она снова была во власти зла. Весь путь нужно было проходить заново. На что она могла еще надеяться?

Церковь Божья не осуждала людей[1]. Она исповедовала, что все души созданы благими и равными между собой; и что когда-нибудь самая уснувшая, самая зачерствевшая душа обязательно будет спасена.

С высот Одарс, уже практически в тулузском пригороде, мы смотрим на горизонт в сторону Пресервилль. Мы не знаем ничего об Арноде, кроме машинальных жестов, кроме имен тех, которых видели ее глаза, тех, кто считал ее святой женщиной и, возможно, любил. Под небесами все того же цвета.




[1] Это имя, которым называла себя катарская Церков: святая Церковь (sancta Gleisa), Церковь Божья (Gleisa de Dio) или Церков Христова. Так говорит Дублинский Ритуал и т.д.

Tags: Анн Бренон книги, Анн Бренон. Катарские женщины, Катарские женщины, Катары катаризм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments