credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Categories:

Анн Бренон. Жизнь и смерть. Ч.5. Как катаризм исчез из Окситании

 22. Как катаризм исчез в Окситании?

Окситанский катаризм не умер хорошей смертью. Достиг ли он счастливого конца? В любом случае, его исчезновение не было неизбежно и генетически запрограммированно: Церковь Добрых Христиан имела призвание жить и спасать души. Возможно, начиная с середины XIII столетия, она стала демонстрировать некоторый архаизм, могущий негативно повлиять на динамику ее развития. Однако, я ни в коем случае не хочу возвращаться к ревизионизму некоторых утверждений, более или менее прямо исходящих из старых тезисов Арно Борста, о самоубийственном или нежизнеспособном характере катаризма или о его врожденных изъянах, о том, что это был плохо сформированный недоносок, практически мертворожденный, ирреалистическая и неосуществимая религия, заранее осужденная на быструю деградацию. История показывает, что христианство Добрых Людей на определенных территориях прекрасно вписалось в систему западноевропейского христианского общества, не обрекая себя при этом ни на утопичность, ни на регресс.



Очевидно, потому и по этой причине папа Иннокентий III так обеспокоился прогрессом этой контр-Церкви, признаки которой появлялись все больше и больше по всему западноевропейскому христианству в течение вот уже двух столетий, и призвал к крестовому походу против нее. Очевидно, потому и по этой причине, Григорий IX разработал эту суперсовременную и бюрократическую Инквизицию. Конечно, ересь была до определенной степени предлогом для удовлетворения аппетитов понтификальной теократии и французской короны. Потому, чтобы уничтожить катаризм на тех территориях, где он укоренился, как минимум нужен был союз династии Капетингов и Святого Престола. И именно потому, что он очень сильно укоренился в этом обществе, потребовалось целое столетие для его уничтожения. И причиной этого уничтожения был король, Церковь и Инквизиция.

Имея эти очевидные факты, разумеется, остается проанализировать, на исторический и критический манер, то есть ясно и беспристрастно, механизмы процесса уничтожения катаризма на христианском Западе. И чтобы это сделать, следует посмотреть на факты светским взглядом и выявить, не делая из этого личной драмы, что эти репрессии были связаны с характером наших Средних Веков, и что одна христианская Церковь уничтожила другую. Пытаться, во что бы то ни стало, замалчивать или минимизировать за пределами правдоподобия ответственность средневековой католической Церкви за этот процесс - это не более чем исторический демарш. А попытка призвать к ответу сегодняшнюю католическую Церковь и подавно. История обществ и человеческих институций очень часто бывает неумолимой и жестокой. Она полна крови, слез, несправедливости. Хотя ментальные категории эволюционировали вместе с Историей, но жестокость и смерть остались. Наш ХХ век, возможно, намного более безжалостный и опасный, чем ужасы Средневековья, хотя сознание людей кажется более чувствительным. Попробуем быть только свидетелями, а не судьями, тем более, пристрастными судьями. С моей стороны, я глубоко надеюсь, что я не ранила чувствительность своих коллег, католических ученых. Моей целью является просто рассказать о том, что было, не игнорируя, как это делается слишком часто, точку зрения тех, кого вынудили исчезнуть из Истории, еретиков, у которых сейчас есть всего лишь несколько текстов, дошедших до нас, чтобы защитить свой способ существования.

Надеюсь, мне простят эти оправдания, поскольку всё это меня глубоко задевает, а тема эта деликатная и чувствительная, и читатель попытается просто по-человечески и искренне выслушать рассказ о смерти окситанского катаризма[1].

Понадобилось целое столетие, чтобы убить его. Падение Монсегюра весной 1244 года, после договора в Лорре, положило конец политическим и военным надеждам графа Тулузского. Отныне игра была окончена. Виконтство Тренкавель было превращено в два королевских сенешальства; само графство Тулузское вело искусственное существование до смерти Жанны де Пуатье. После костра 16 марта 1244 года окситанский катаризм пришел к точке невозврата. Всякая политическая поддержка была теперь определенно невозможна. Иерархия и все живые силы Церквей Тулузен, Разес и Ажене были практически уничтожены. Отныне подпольная жизнь последних Добрых Мужчин и Добрых Женщин, которые все еще скрывались, не имела ни смысла, ни надежды. Грандиозные кампании инквизиторских расследований 1242-1247 гг. в Лаурагэ, Альбижуа, Тулузен и графстве Фуа прочесывали все приходы. Это поколение  катаров, еретиков и запутавшихся верующих середины XIII века, жило в атмосфере отчаяния, отречений и бегства в Ломбардию.

Между 1250 и 1260 годами Добрые Женщины исчезают из показаний. Они были одна за другой пойманы, сожжены живьем или обратились, но больше они не появлялись. Женщины бургов и деревень, добрые верующие, часто более мужественные и верные, чем их мужья, посвятили себя тому, чтобы поддерживать беглецов в их укрытии: Добрых Людей и отряды фаидитов, утративших все и пытавшихся выжить. Единственной надеждой, которая у них оставалась, было путешествие в Италию, дорогостоящее и рискованное. Оплачиваемые и решительные проводники смогли – хорошо ли плохо ли – установить контакт между общинами в изгнании и общинами, остававшимися в стране. В Италии понемногу восстановилась небольшая структура церковной организации, которая не уставала поддерживать базовое теологическое образование и продолжала линию посвящений, орден. Но победа Карла Анжуйского в пользу гвельфов стала сигналом систематических репрессий и в Италии.

Смертельный удар был нанесен в Сирмионе, на берегах озера Гарда, в 1277 году. Это дало возможность Инквизиции арестовать большинство членов общин итальянских Церквей, как альбаненсов, так и гаратистов, которые вместе ушли в подполье, не думая больше о своих бывших разногласиях. Так их и сожгли вместе, сотнями, на аренах Вероны в 1278 году. Но окситанские Церкви в изгнании, имевшие долгий опыт подполья и преследований, ускользнули из петли и избежали последнего массового костра в истории катаризма. Под конец XIII века только отдельные Добрые Люди, Гийом Прунель и Бернард Тиньоль в Лантарес и Тулузен, или Гийом Пажес в Каркассес и Кабардес, сумели избежать инквизиторских лап. Окситанский орден – диаконы, Сыновья, возможно, епископ, все еще жили в подполье в Италии, в Ломбардии и на Сицилии. Возможно, они обращали исполненные надежды взгляды на Адриатику, к Боснии, остававшейся вне зоны преследования, несмотря на несколько францисканских миссий?

Именно из Италии вернулись двое братьев, двое именитых окситанцев, двое нотариусов города Акс, в высокогорном графстве Фуа, Пьер и Гийом Отье. Их семья была издавна известна как верующая в еретиков, но это вовсе не мешало им занимать значительные должности. Пьер был известной личностью. Нотариус, близкий к графу Роже Бернару де Фуа, он должен был редактировать акт о пареаже Андорры между графом Фуа и епископом Уржейль. Известно, что Генрих IV, наследник династии Фуа-Беарн, передал это право французской короне, от которой оно перешло президентам Французской Республики. Но уже много времени прошло с тех пор, как акт, подписанный Пьером Отье, вышел из употребления… В последние годы XIII века Пьер был уже немолод. У него была жена, подарившая ему семеро сыновей и дочерей, и подруга, родившая ему двоих детей. Его брат Гийом, бывший намного младше, был женат на женщине из рода Бенет из Монтайю и являлся отцом двух мальчиков.

Их старые друзья рассказывали, что однажды, в последние годы XIII века, Пьер и Гийом открыли книгу в «катарской» библиотеке, принадлежащей их семье, и, читая ее, поняли, что им следует кое-что сделать для спасения своей души, а также душ других людей. Движимые этим глубоким и искренним призванием, они продали часть своего имущества и отправились в Италию в 1295 или 1296 году, чтобы получить обучение и посвящение окситанской Церкви в изгнании. Это двойное обращение не осталось частным деянием, неким анекдотическим феноменом: на самом деле, по возвращении в край зимой 1299 года, Пьер и Гийом Отье, ставшие Добрыми Христианами, вместе с небольшой группой товарищей – Амиелем из Перль, Праде Тавернье, Пьером Раймондом из Сен-Папуль, в течение десяти лет смогли показать, насколько катаризм еще жив, насколько он может сопротивляться смерти. Это была настоящая духовная реконкиста на территории всех бывших владений окситанского катаризма. И старый нотариус из Акса смог этого добиться.

Прежде всего, маленькая группа нашла помощь в высокогорном графстве Фуа, где она могла рассчитывать на поддержку всего огромного семейства Отье, состоявшего из множества нотариусов и врачей по всей высокогорной долине Арьежа, между Аксом и Тарасконом, а также их друзей, близких, связанных с ними различными обязательствами, клиентов, особенно из высшего общества. В 1301 году Пьер крестил своего сына Жака вместе с его другом Понсом Бэйлем из Акса. Затем маленькая группа из соображений безопасности, а еще более – эффективности, разделилась на множество более мелких групп, состоящих из двоих Добрых Людей, а сам Пьер Отье отправился в Тулузу. Но прежде чем отправиться, он, скорее всего, уделил утешение на ложе смерти графу Роже Бернару де Фуа в его замке в Тарасконе-на-Арьеже. О последних пастырях окситанского катаризма нам частично известно по тому, что осталось от архивов великих инквизиторов, боровшихся против них: фрагмента следственных дел Жоффре д'Абли, инквизитора Каркассона, в графстве Фуа (1308 год), книги приговоров Бернарда Ги, инквизитора Тулузы (1307-1323), и, наконец, реестра показаний, добытых Жаком Фурнье в его епархии Памье, через десять лет после уничтожения маленькой Церкви братьев Отье (1318-1325).

Если расследования, проводимые в графстве Фуа Жоффре д'Абли и Жаком Фурнье естественным образом фокусировались на деятельности еретиков в регионе Пиренеев – и особенно в Монтайю[2] - то реестр приговоров Бернарда Ги просто ошеломителен, поскольку он показывает нам, что катаризм был все еще популярен и жизнеспособен, присутствуя, хоть и разбросанными очагами между Лаурагэ и Нижним Керси. Подпольные и преследуемые Добрые Люди, к которым даже присоединилась последняя Добрая Женщина, жившая в Тулузе между 1305 и 1307 годами, могли рассчитывать на рвение и поддержку множества семейств, как скромных, так и зажиточных, в разных деревнях, бургадах и городах бывшего виконтства Тренкавель, бывшего графства Тулузского и графства Фуа. Катарские проповедники сумели раздуть жар огня, который еще горел. И тогда настало время настоящего, но трагического соревнования на скорость, развернувшегося в первое десятилетие XIV века между Добрыми Людьми и инквизиторами.

Маленькая Церковь, душой и сердцем которой был, несомненно, Пьер Отье, несмотря на то, что он никогда не поднимался по иерархической лестнице выше ранга Старшего – диакон, Бернар Одуэ, тайно приехал из Италии в Тулузу около 1306 года – была самой настоящей Церковью. С точки зрения самих Добрых Людей, она и должна была быть Церковью, и они знали, что у них есть епископ в Италии или в Боснии. Она хранила таинство и власть связывать и развязывать, по прямой духовной линии от апостолов. Ее верующие, несмотря на террор и опасности, прятали и поддерживали травимых служителей, просили у них счастливого конца для спасения своей души и представляли собой необходимый потенциал для призваний. Но Церковь, какой бы безупречной и способной к сопротивлению она ни была, являлась чрезвычайно хрупкой из-за структурного характера своего клира. В самые лучшие времена всех их вместе было не более дюжины, и они постоянно передвигались по территории двух современных регионов Франции с одного конца на другой, чтобы проповедовать, утешать, снова и снова ускользать от агентов Инквизиции, но пытаться поддерживать веру у верных. Пьер Отье и его братья отчаянно пытались усилить Церковь, возбудить призвание, обучить и посвятить послушников: будущее их инициатив зависело от этого. И они смогли, ценой долгих усилий и пренебрежения опасностями, крестить новых Добрых Людей – Филиппа д'Алайрака, Понса де На Рика, Пьера Санса, Раймонда Фабра, Гийома Белибаста, Арнота Марти, Санса Меркадье. Однако, Инквизиция арестовала как старых, так и новых членов их команды, не ослабляя давления на связи солидарности между верующими.

Разумеется, Инквизиция вышла победительницей из этой неравной игры. Расследования шли своим путем. Агенты и ищейки нападали на след подпольщиков. Живых верующих арестовывали, мертвых эксгумировали и сжигали, население целых деревень - как Верден-на-Гаронне, Борн или Монтайю - приводили в Каркассон и Тулузу солдаты Инквизиции, чтобы они давали показания перед Жоффре д'Абли или Бернардом Ги. Все или почти все Добрые Люди были арестованы. В 1309 году в Каркассоне были сожжены Жак и Гийом Отье, а Амиель из Перль и Раймонд Фабр в Тулузе. В 1310 году Арнота Марти сожгли в Каркассоне, а самого Пьера Отье в Тулузе. Гийом Белибаст и Филипп д'Алайрак ушли за Пиренеи, но Филипп вернулся по своим следам, и его схватили. Его сожгли. Мы ничего не знаем о судьбе Пьера Санса, который, возможно, перебрался в Гасконь, так же, как и Понс Бэйль. Что до Гийома Белибаста, то его разоблачил двойной агент Инквизиции в Морелье, в Арагоне, где он жил в маленькой окситанской общине в изгнании. Приведенный в графство Фуа, он был схвачен агентами Инквизиции, допрошен в Каркассоне, а затем сожжен в Виллеруж Терменез своим светским сеньором, архиепископом Нарбонны, в 1321 году.

Так исчезла последняя окситанская катарская Церковь. В день, когда в огне погиб последний Добрый Человек, как заметил Жан Дювернуа, «даже если вера была еще жива, Церковь погибла». Потому что с последним облеченным в Дух исчез орден святой Церкви, нить, связывавшая Добрых Людей с Церковью апостолов. И эту связь никто искусственно не мог восстановить, как бы многочисленна и ревностна ни была община верующих, оставшихся без пастырей. Прежде всего, катаризм погиб из-за этого: структура его Церкви – сложная, жесткая, хрупкая, абсолютно неприспособленная к подполью, в которой не могло появиться никакого спонтанного пастыря.

Будь катаризм простым революционным или реформационным движением, он мог бы приспособиться и пережить несчастья подполья, охоту за людьми. Но Церковь могла только пытаться жить в укрытии, связанная и стесненная хрупкостью и одновременно жесткостью своей структуры, которая, в конце концов, была сломана. Движение вальденсов смогло пережить инквизиторские Средние века; в 1533 году общины вальденсов были еще достаточно сильны и религиозно мотивированы, чтобы торжественно присоединиться к протестантской Реформации на синоде в Шарфоранс. Но когда вальденса Раймонда де ля Котэ сжигали живьем перед кафедральным собором в Памье в 1320 году, и пламя достигло веревок, которыми были связаны его руки, он протянул руки перед собой, чтобы помолиться Богу и благословить толпу из жара огня, толпа зароптала. Потому что тогда из этих людей мог восстать любой тронутый праведностью и заявить, что этот человек, которого сожгли, был добрый христианин и святой, и в свою очередь пойти по его следам, распространяя его евангельское послание. «Всякий праведник, даже мирянин, даже женщина, имеет больше прав проповедовать и уделять таинства, чем недостойный священник…», - заявляли вальденсы. И мирское движение бедных пережило преследования.

Но структурированная Церковь Добрых Людей не пережила этого. Когда Пьера Отье сжигали перед кафедральным собором Сен-Этьен в Тулузе в апреле 1310 года, то говорят, что он заявил, что если бы ему дали возможность проповедовать толпе, то она бы вся обратилась в его веру. Возможно, это было бы и так, но мы никогда не узнаем. Он всегда проповедовал: «Есть две Церкви, одна бежит и прощает, другая владеет и сдирает шкуру…». До нас дошел текст его приговора, вынесенного Бернардом Ги:

«Ты, Пьер, ты заявлял (…), что есть две Церкви; одна благая, то есть твоя собственная секта, о которой ты говорил, что она - Церковь Иисуса Христа и придерживается истинной веры, в которой можно спастись и без которой никто не может быть спасен; а другая на самом деле злобная Церковь Римская, которую ты беззастенчиво называл Вавилонской блудницей, Церковью дьявола и синагогой Сатаны, и клеветнически оскорблял ее иерархию, порядки, посвящения и статуты, и наоборот, называл еретиками и заблуждающимися тех, кто следует ее вере, и ты заявлял, равно нечестивым и преступным образом, что никто не может спастись в вере Церкви Римской…»[3]

Глядя на казнь Пьера Отье, толпа могла мрачно роптать и сжимать кулаки, а верные могли плакать, но никто из них не мог подняться и спонтанно поднять упавший факел, следуя дорогой Добрых Людей. Чтобы продолжить прерванную проповедь, нужно было знать и, несмотря на большую опасность, обнаружить еще не разоблаченные Инквизицией подпольные связи, встретить Доброго Человека – еще не пойманного!, завоевать его доверие, жить рядом с ним, став тем самым мишенью охоты на людей, по крайней мере в течение времени, достаточного для теологического образования, и, наконец, получить таинство посвящения. Практический же процесс уничтожения катаризма, превратившийся в конвейер, привел к тому, что преследования сделали невозможным обновление клира.

Такой процесс уничтожения, разумеется, стал возможен после военного поражения «естественных» защитников катаризма, и ускорился в результате разработки различных методов репрессий и католической реконкисты. Трудно оценить реальный вес в этой ситуации «новой пастырской деятельности» нищенствующих орденов в духовном отвоевании сознания населения Юга, поскольку в то же время еретические проповеди были искусственным образом прерваны. Но нет никакого сомнения в том, что этот новый способ ортодоксальной проповеди, инспирированный еретическими примерами, был лучше адаптирован для народных ушей, чем абстрактные слова цистерцианцев, в основном предназначенные для того, чтобы популяризовать новые нормы христианства. Фактически, если процесс окончательного уничтожения окситанского катаризма мог быть завершен Инквизицией в начале XIV века, несмотря на отчаянное и блестящее предприятие маленькой Церкви братьев Отье, и, несмотря на все еще живую народную поддержку, так это потому, что в течение столетия европейский катаризм стал приходить в упадок.

Прежде всего, динамика его развития была остановлена в начале XIII века вторжением крестоносцев в христианские земли и в связи с новыми нормативными и репрессивными методами, разработанными папством. На заре этой эпохи религиозного «умиротворения» ересь была достаточно быстро уничтожена, с помощью этих новых средств, в странах, где она еще не достаточно глубоко укоренилась: во Франции и немецких землях. На территории Окситании ее экспансия была внезапно остановлена массовыми казнями на кострах 1209-1211 гг.; после окситанской реконкисты 1220-х годов катарская Церковь еще смогла восстановиться, занять исходные позиции и залечить раны. Однако, покорение графа Тулузского и установление французской королевской власти в Лангедоке с 1230-х гг. и создание Инквизиции стало вехой необратимого упадка катаризма, что закрепилось поколением позже победой гвельфов и Капетингов в Италии. Конечно, катаризм защищался и сопротивлялся как мог, но выживал он только благодаря верности и преданности населения верующих. Модель общества, где катаризм могли принять и относиться к нему толерантно, общества, в которое он мог бы вписаться и влиться, не имело исторической перспективы.

Но еще более серьезной причиной являлось то, что интеллектуально, теологически, религиозно катарский клир и его проповедники не могли привнести и предложить ничего большего, ничего нового и ничего лучшего окружающим их людям в изменяющемся мире.

С середины XII и первых лет XIII века катаризм, несомненно, участвовал в интеллектуальной жизни своего времени, в теологической рефлексии над Писаниями, особенно относительно проблемы зла; он не стоял на месте, развивался, то есть жил. Где-то к середине XIII века, когда мир замкнулся вокруг них, и когда Церковь мира сего, которой они противостояли, стала еще более репрессивной по отношению к ним, теологическая рефлексия катаров достигла, с написанием схоластической работы Джованни де Луджио, определенной точки невозврата. Теология двух начал представляла собой окончательный интеллектуальный результат многих столетий развития и рационализации дуализма. Что еще можно вообразить нового, следуя в духовном поиске всеблагости Божьей? Что касается практики Церкви, то катаризм уже больше не мог проповедовать ничего, кроме абсолютной верности апостольской жизни и литургического жеста спасения и счастливого конца из рук Добрых Людей. Модель катаризма утрачивала всякую ценность без ориентации на образец апостолов. Всякая новация разрушила бы ее. И эта неподвижность привела катаризм к гибели.

Вокруг завершенного духовного поиска катаризма, вокруг его архаических Церквей, замкнутых в проблемах выживания, мир стремительно изменялся. Глубинное обновление христианской религиозности, потрясшее XIII век, и толкнувшее Средневековье к современности, свершилось без катаризма и даже вопреки ему. Проводником обновления был не Джованни де Луджио, блистательно завершивший цикл катарской теологии; это был Франциск Ассизский, открывший нечто новое. Новая францисканская мистика фактически дала глубинную и духовную основу теологии евхаристии и воплощения, которая отныне сфокусировалась на человеческой и страдающей личности Христа и надеждах на христианское Спасение. Принадлежа к христианской духовности романского и монашеского типа, катаризм был низведен к забытью новой готической религиозностью конкретного и телесного. Теология светоносного и далекого бытия Отца, Спасение Духом Святым оказалось теперь позади вездесущего образа Сына, евхаристии Его тела и крови.

Таковыми являются элементы, совокупность которых привела к уничтожению катаризма в исторических областях его распространения, особенно в Окситании, но также и в остальной Европе. Что следует нам думать об этом? Можно рискнуть и выдвинуть гипотезу в области альтернативной истории, спросив себя, а что бы случилось, если бы не хватило одной из причин исчезновения катаризма? Был бы он в любом случае осужден на смерть по причине естественного развития истории духовности, или еще более конкретно, если бы Инквизиция с ним так тщательно не расправилась бы? Лично я так не думаю. Если бы катаризм не преследовали бы, то вряд бы он пришел в такой упадок. Конечно, он, скорее всего, застыл и утратил бы свою доминирующую идеологическую позицию в Окситании, но он, без сомнения, выжил бы, как выжили разные рассеянные по истории формы религиозной жизни, которые не были окончательно уничтожены. Возможно даже, что в некоторых местах в определенные эпохи – хотя бы временно – он мог бы найти благоприятные для себя территории. Ведь существуют же до сих пор мандеи, копты, несториане, мормоны, квакеры, моравские братья – почему бы и катарам не существовать так же – если бы катаризм не был бы убит?



[1] О подробностях событий, о которых рассказывается в этой главе, Вы можете узнать в последней части моей книги Les femmes cathares, cit. И особенно рр. 274-353.

[2] Прекрасная книга, представляющая более этнологических и социологический, чем исторический интерес, Эммануеля Ле Рой Лядюри, Монтайю, окситанская деревня (первое французское издание вышло в Париже в 1976 году), основанная на реестре Жака Фурнье, парадоксальным образом смогла придать последнему катаризму несколько фольклорный облик, который, без сомнения, существовал в высокогорье через десять лет после исчезновения последних Добрых Людей, но его не стоит генерализировать.

[3] Латинский текст в Philippe a Limboch, Historia Inquisitionis, cit, pp. 92-93. Цит по Anne Brenon, Les femmes cathares, cit, р. 343.



Tags: Анн Бренон книги, Анн Бренон. Жизнь и смерть
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments