credentes (credentes) wrote,
credentes
credentes

Categories:

Знакомьтесь с Анн Бренон, интервью

Знакомьтесь с Анн Бренон
(август 2006 года)

Как родилось Ваше призвание к Истории и к катаризму? Каков был Ваш профессиональный путь ученого?

Нелегко точно ответить на этот первый вопрос. Я считаю, что, наверное, родилась с этим «призванием к истории», то есть это, возможно, что-то генетическое…
Когда я говорю об этом, то сразу же думаю о «genus hereticum», или, так называемой «еретической породе», носителями которой, как считали инквизиторы XIV столетия, были семьи упорствующих катарских верующих. И это не было такой уж неправдой: ересь впитывали с материнским молоком, она коренилась в самой земле, в культуре и семейном окружении, ею проникались с раннего детства. Так же, говорят, можно родиться и историком - или, по крайней мере, с тягой к прошлому - как в Монтайю можно было родиться еретиком. 
Конечно, многие дети рождаются с устремлением в будущее, с желанием полететь к звездам. В любом случае, когда я вспоминаю свое детство, то помню, что я всегда была увлечена прошлым, и мои родители очень мне в этом способствовали. Вот первые яркие воспоминания: я маленькая в мрачном нартексе аббатства Сен Филиберт де Турнус, рассматриваю плиты пола. Затем я помню яркий солнечный свет, золотивший камни маленьких романских церквей в Маконнэ. Я уже не говорю о скале Солютре… И прежде всего для меня очень ясна стала значимость пейзажей, самого края. С раннего детства я чувствовала желание понять всё это более глубоко, увидеть, как всё оно было - конечно же, намного красивее, чем сейчас - раньше, «прежде». Как если бы мне сегодня чего-то недоставало. Снежных зим, где слышится запах горящих дров, зеленых и таинственных летних дней, когда в полях и лесах бродили тысячи животных (может быть, волшебных?).
И сегодня ничего не изменилось, я точно так же смотрю на это всё, с тем же неутолимым желанием. Очевидно поэтому, не случайно, у меня возникло желание увидеть тексты и документы, где можно было хоть немного приблизиться к реальности этого «прежде»… И этот вкус аутентичности. Знать то, что было на самом деле, по-настоящему, а не в воображении писателей. Как эти люди из прошлого смотрели на эту землю и как они видели мир…
Как и все дети, я очень быстро стала черпать дополнительную информацию о цвете и ткани жизни из книг. Я была влюблена в доисторический период из-за «Борьбы за огонь», в Древний Египет из-за «Романа о мумии» и сотен подобных произведений. Уже в 10-12 лет я мечтала стать археологом. Потом я решила стать историком Средних веков. Средние века представали передо мной как огромная прекрасная фреска, в обрамлении силуэтов укрепленных замков, где мы гуляли с родителями; а потом пришел черед и средневековой литературы, которая очень быстро меня покорила. Я начала читать на языке д’ойль (старофранцузский), для легкости, ведь я была француженкой по культуре (живя в 80 километрах к северу от Лиона). Я поглощала всё без разбору: героические поэмы и особенно куртуазные романы, потом пришел черед труверов. Ну, от труверов я, конечно же, перешла к трубадурам. Сначала у меня были большие трудности с языком, старым окситан. Но со временем, пока я читала, я приняла в себя этот язык, я ассимилировалась с ним. И когда я это делала, я вдруг понемногу начала понимать, что означают звуки наречия моей бабушки, брессан - наречия франко-провансальского, но не д’ойль. В лицее у меня были лучшие профессора французского, латыни и истории, которые мне помогали, поощряли, вдохновляли меня, читали мне лекции, руководили моими исследованиями. Я даже помню очень живые и страстные дискуссии… когда я открыла для себя существование катаров.
Конечно же, на полях и в предисловиях, в заметках различных изданий о трубадурах я встречала множество аллюзий об этих таинственных еретиках, катарах, и мне ужасно хотелось узнать о них еще больше. Как и все, я начала с того, что мне попадалось под руку, то есть, читала всё что угодно, книги, напичканные мифологией и вопиюще противоречащие друг другу. Летом, в августе 1959 года мои родители решились, наконец, поехать на дорогой и мифический для меня Юг на короткую экскурсию, и это для меня было чудесным открытием света и тени, моря, Каркассона, Фуа, Монсегюра, Кверибюса, Минервы. Я помню - я, правда, не уверена, что это довольно ретроспективная реконструкция - что почти сразу же я пообещала себе, что настанет день, и этот край станет моим. Я также помню, как разговаривала с папой в Монсегюре, сидя на нагретой солнцем скале. В культуре нашей семьи не было ничего религиозного. Мы были свободомыслящими, атеистами, абсолютно светскими людьми, вскормленными духом эпохи Просвещения и даже яростными антиклерикалами. Я слушала, как мой отец, как всегда возмущается нетолерантностью, крестовыми походами, Инквизицией, и моё сердце возмущалось вместе с ним… Чтобы много не говорить и не утомлять вас этими скучными деталями, скажу только, что когда я перешла в третий класс лицея - а мне тогда еще было 13 лет, - мой выбор был уже сделан. Я решила, что посвящу себя изучению этой средневековой южной цивилизации (тогда еще не говорили окситанской), с ее трубадурами и катарами, о которой книги писали так мало, и так сильно друг другу противоречили. Но я хотела знать всё! Единственный путь, который к этому вёл, проходил через Школу Хартий. Лицейские профессора предупреждали меня: это очень трудно. После бакалаврата я должна пройти двухлетний или трехлетний подготовительный курс, а потом вступительные экзамены, где, среди всего прочего, требовался головокружительный уровень знания латыни. Но я была готова на всё, даже оставить свой семейный кокон и родные места, чтобы примчаться в Париж. В июле 1965 года эти ворота открылись передо мной. После двух лет подготовительных курсов в лицее Генриха IV я поступила в Школу Хартий с довольно успешными оценками.
В 1967 году, когда я заканчивала второй год обучения, мне нужно было выбрать тему для тезисов. Я говорила о своих увлечениях с Жаком Монфрином, великим романистом, профессором романской и провансальской филологии, которого я избрала своим научным руководителем: «Я бы хотела написать что-либо на тему о трубадурах». Он покачал головой: «Критическое исследование на эту тему будет слишком сложным для дебютантки». И тогда я решилась сказать ему: «Но еще больше я бы хотела написать работу о катаризме…» Его ответ был довольно резким: «Катары? Но это же несерьезно для выпускницы нашей Школы!» Уже тогда они, мои бедные средневековые еретики, имели дурную репутацию у французских интеллектуалов… Я не знала, что бывает и хуже. Но тогда мне пришлось писать тезисы о вальденсах. Это была филологическая работа: 24 рукописи религиозных текстов на окситан, происходивших от пьемонтских вальденсов конца Средневековья. И эта работа была для меня чрезвычайно полезна - она заставила меня заняться образованием в области религиозной культуры, которой мне ужасно недоставало, но которое было абсолютно необходимо для серьезных исследований в области медиевистики, особенно ересей! И благодаря этим вальденсам - особенно их ясной и непримиримой позиции - «лучше подчиняться Богу, чем человекам» - я открыла и нашла для себя реальность христианского Писания. Потому что без этого я никогда не смогла бы впоследствии приблизиться к катаризму.
Увы, я не приблизилась к нему сразу же. Я защитила свои тезисы и в 1970 году закончила Школу с дипломом архивиста-палеографа, и мне нужно было еще какое-то время проработать в хранилище, чтобы формально завершить своё образование. Хранитель в библиотеке или архивах? Я предпочитала архивы, надеясь, что меня пошлют работать в какую-нибудь маленькую префектуру, желательно, окситанскую. Но реальность была более прозаической - я должна была классифицировать архивные фонды, чаще всего совсем недавние, только поступившие из префектурных канцелярий - фактически, готовить их к архивации. В основном, это были документы об управлении и местной аристократии, и ничего, совсем ничего не напоминало мне о моей страстной любви к Средним векам, особенно, к Средним векам литературы и ереси. Неужели я должна была во всём этом увязнуть? А ведь теперь у меня совершенно не было возможности посвятить себя работе, которая интересовала меня больше всего в жизни. Стало быть, мне пришлось закрыться в архивах. И я вынуждена признаться моим бывшим сотрудникам, собратьям, товарищам и друзьям, которых я встретила на дороге своей жизни: я была очень плохим архивистом…
…и я с огромным счастьем приняла в октябре 1981 года предложение, которое сделал мне ученый Рене Нелли: помочь ему основать в Каркассоне, при поддержке департамента Од, небольшой центр, призванный служить научным исследованиям в области ереси: Национальный Центр исследований катаризма. С этого всё и началось. Восемь лет интенсивной работы, коллектив, составленный из старых и молодых исследователей, работы, зарисовки и публикации, и перед нами возникла, наконец, сама эта ересь, в ее историческом контексте, с людьми, которые были ее носителями.
В 1998 году я должна была уйти из Центра, чтобы освободить место для местных локальных амбиций (катаризм, особенно в департаменте Од - «Стране катаров» - стал Клондайком для новых золотоискателей и жаждущих славы). Но я продолжала работать, с теми же людьми, исследователями и моими друзьями; мы встречались на коллоквиумах и в частной жизни, в Монтайю и в других местах. Мы переписывались, мы публиковались. И жили своей жизнью.
Потому, чтобы до конца ответить на ваш вопрос, могу сказать, что моя солидная научная и интеллектуальная подготовка медиевиста, можно сказать, профессионала, это лучшее средство постоянно и неусыпно контролировать жажду знаний, являющуюся двигателем всей моей жизни. И попросту говоря, следует полностью отдаться этому ремеслу, которое прежде всего является ремеслом. Потому что быть историком - это не импровизация.


Вы написали множество книг, и постоянно публикуетесь в прессе. Можете ли Вы рассказать нам о своем отношении к писательству?

Мое отношение к писательству…
Прежде всего, я действительно написала и опубликовала множество книг, и еще больше статей, но я не считаю себя писателем (или писательницей?). Публикации - это одна из граней ремесла историка, как, впрочем, и любой профессии, связанной с исследованиями. Нужно дать и другим попробовать плоды своего труда, соприкоснуться с трудами других, что-то учесть, что-то покритиковать, а более всего - поделиться. Всегда все, что я писала, укладывается в эту простую схему, даже мои «реальные романы».
Но не хочу соврать, я действительно люблю писать, это мой способ выражения. Я люблю это делать, как другие любят садовничать, или увлекаются музыкой - и мне это так нравится, что я даже не могу вам передать. Я обожаю зачернять знаками белую страницу (или белый экран). Когда я пишу, то у меня возникает впечатление, что я словно продолжаю свои размышления, выношу их вовне: и часто именно когда я пишу, то лучше всего понимаю, осознаю, тогда ко мне приходят лучшие мысли - да, это «креативная» сторона искусства истории. Но я также очень люблю красивое изложение мысли и хорошую литературу. Я много читаю.
Поскольку я пишу на исторические темы, то уделяю довольно много внимания способу выражения на письме, потому что нуждаюсь в том, чтобы выражаться ясно и четко. Пытаюсь никогда не оставлять место для двусмысленности. Найти нужное слово, единственно возможное слово, и потому выражения должны быть точными, но не безапелляционными. Хочу, чтобы всякое утверждение несло в себе оттенки и нюансы, а не выстраивало в ряд бессодержательные слова. Я считаю, что История - одна из лучших школ писательства!
Даже если мне предстоит писать очень специализированную статью, для меня делом чести является написать ее так, чтобы ее понял любой заинтересованный этой темой читатель. Я не собираюсь делать различий между «публикой» и элитным хором историков.
И хотя у меня есть природные склонности к писательству, я всё же постоянно пытаюсь «вырабатывать» собственный стиль. Слова, изливающиеся на бумагу, я подвергаю самой жесткой цензуре и критике, какой только могу. В принципе, я всегда начеку, и не позволяю себе писать «как-нибудь», но в то же время остаюсь верной этой «тихой внутренней музыке», которая медленно, но верно, ведет меня вдоль красной нити текста. Конечно, бывают дни, когда слова словно льются сами собой, и всё становится ясным и гармоничным, а бывает, когда работа делается с таким скрипом! Я пишу прямо на своем маленьком «макинтоше», тщательно отделывая каждую фразу, но достаточно быстро. Я набираю в среднем 5-7 страниц в день. На следующий день, когда я встаю, то перечитываю и правлю то, что написала вчера, а потом продолжаю.
Когда я пишу (например, книгу), то пытаюсь писать понемногу всё время, становясь даже слегка агрессивной по отношению ко всему, что меня отвлекает. Я не прерываюсь до тех пор, пока не буду обязана это сделать. Хочу сказать, что подобное состояние дел не так-то легко обходится моей семье…
Всё, что мне нужно - это оставаться долгие часы, по своему обыкновению, в одиночестве небольшого запертого кабинета (только окно открыто на луга и поля), и это словно защищает меня. Само собой, как мать семейства, я вынуждена исполнять и другие обязанности - домашнее хозяйство, поездки, поиски дочери, когда она выходит из лицея, и так далее. Но я пытаюсь урвать всё возможное время для работы. Я обожаю работать с утра пораньше - 5 часов, это для меня весьма хорошо. Наоборот, вечером, я счастлива встретиться с семьей, расслабиться. К счастью, мой спутник жизни разделяет со мной страсть к ереси и Средним векам, и я могу бесконечно говорить с ним об этом - его советы и впечатления для меня бесценны! И могу сказать, что в моём доме катаризм иногда царит безраздельно и non-stop… хотя у нас есть и другие увлекательные точки соприкосновения - события в лицее, лошади, музыка…
Я пишу только в своей башне (это фигуральное выражение, не подумайте, пожалуйста, что я живу в замке, это просто старая ферма, которую приходится каждый год «подновлять»). Но ручка и блокнот всегда со мной, и иногда я могу, находясь за рулём, остановить машину на обочине дороги и записать идею или удачную фразу, которая приходит ко мне в голову. Часто такие идеи посещают меня ночью. Тогда я просыпаюсь с готовым планом целой главы, и быстро записываю его в маленьком блокнотике, лежащем на ночном столике.
Можно сказать, что каждая моя книга - это результат отдельного исследования. И предварительная работа может длиться очень долго. Я роюсь в документах (в основном уже много лет в архивах Инквизиции), ставлю пометки, делаю записи. В том числе, читаю книги и статьи своих коллег, которые могут дать нужные мне аргументы и высветить контекст - историческое исследование это ведь коллективный труд. Я не позволяю себе писать по-настоящему, пока эта предварительная подготовка почвы не проделана, как следует, и пока я не разработала точного и подробного плана - хотя это не мешает мне переделывать, улучшать, изменять написанное, и так постепенно вырисовывается то, что я хотела сказать.
Конечно же, всякий раз, когда меня останавливают проблемы, я сразу же обращаюсь к компетентным коллегам (и друзьям), которые дают мне советы. Иногда я посылаю по Интернету какую-нибудь главу для прочтения и критики своему другу (или подруге), чтобы они высказали своё мнение в какой-либо области (исторической, археологической…). И я всегда благодарю их за присутствие и помощь, упоминая в своих книгах! Потому что их вклад очень важен. Дружба, сердечность, открытость работ других, бескорыстие - эти ценности столь редки сегодня, и потому их стоит защищать!
Возможно, главным и существенным аспектом каждого исследования является открытие местности. С моим спутником жизни, а иногда с моей лучшей подругой-археологом, глядя на подробные планы местности масштаба 1:25 000 и старинные карты, мы осматриваем поля и леса, а если нужно, то и бетонные покрытия урбанистических зон, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на места, упоминаемые в средневековых текстах. Мы сами занимаемся визуализацией истории. И даже, если от дома, где проповедовал Пейре Отье, или как-нибудь вечером останавливался Пейре Маури, ничего не осталось, разве что распаханные поля еще могут извергнуть из себя какой-нибудь средневековый черепок, этот конкретный, телесный контакт с некоей «реальностью» кажется мне основой любого хорошего исторического размышления.
Моим карманным справочником до сих пор являются два тома Суммы Жана Дювернуа: Религия катаров и История катаров, вышедших в издательстве Privat в 1977-1979 гг. Конечно же, я запоем читаю всё, посвященное этой теме, как о самом катаризме (хотя трудно написать что-либо лучше и новее, чем Жан Дювернуа), так и о контексте, который его окружает.
Мои книги, как правило, отвечают требованиям издателей, но я не исполняю их приказов. В общем, они, как правило, задают мне вопрос: «Над чем Вы работаете сейчас, какие идеи вынашиваете для новой книги о катаризме?» То есть, требования издателей и ход моих исследований приспосабливаются друг к другу. Я не способна писать книгу без глубокого желания и чувства, что она будет полезной и откроет что-то новое.
Только однажды я сама предложила книгу издателю, но это произошло в особых обстоятельствах. Этим издателем был мой старый друг, и даже более того - старый сообщник, Жан-Луи Мартейль, который тогда открыл небольшой издательский дом между Кверси и Перигё, издательство «Hydre». В то время я, после выхода в отставку из Центра Исследования Катаризма, пребывала в расстроенных чувствах, была деморализована, моё доверие к людям было подорвано, а всё, чего я достигла, было сломано растущими человеческими амбициями. Тогда-то я и предложила Жану-Луи, вне всякого меркантильного интереса, попробовать издать «реальный роман», «Нераскаявшуюся» (о Гильельме Маури из Монтайю). Это была некая помесь научного исследования архивов Инквизиции и моего желания ввести читателя во внутренний мир катаризма. Для меня же это было утешением и возможностью встретить, хотя бы в прошлом, друзей, которые остаются верными, прямыми и мужественными. Возможно, это была своего рода терапия? В любом случае, мой друг-издатель выявил добрую волю и пошел на эту авантюру.
Теперь вернёмся к «конкретному» аспекту Вашего вопроса: мои книги это исторические книги, а не бестселлеры. Они издаются максимум несколькими тысячами экземпляров. Я считаю, что во Франции насчитается разве что десяток писателей, «живущих своим пером» и, конечно же, романистов, но не историков. Мои реальные романы всегда будут искать очень доверительного читателя. А те мои книги, которые расходятся лучше, опубликованы «крупными парижскими издательствами»: Катарские женщины (Perrin, 1992, Tempus, 2005); Катары: Бедняки Христовы или апостолы Сатаны? (Gallimard, 1997). Авторские права, когда за них что-то выплачивается, являются всего лишь небольшим подспорьем для меня. В общем-то, я живу довольно бедно и уединенно. Но мне с этим хорошо.
И, наконец, хочу закончить ответом на традиционный вопрос о моих проектах. Я фактически закончила очень тяжелую для меня рукопись (в связи с отсутствием у меня религиозного базиса) о религиозных аспектах катаризма, которая выйдет в печать этой весной. Поскольку я понимаю, что мне приходится считаться с тем, что отпущенное мне время не безгранично, хотя я верю, что его осталось еще достаточно, я уже пускаюсь и на такие авантюры (замечу только, что я не перестану писать, пока у меня не откажут глаза и руки).

Я также работаю над четвертым томом своих «реальных романов» о жизни Доброго Человека Пейре Санса и его послушника Пейре Фильса, которые сумели избежать костров Бернарда Ги.
И потом я напишу большую книгу, серьезную и сложную, о конце катаризма, для которой я хочу использовать практически все существующие следы в архивах Инквизиции - от Пиренеев до Каркассе и Тулузэ.
Ну и кроме того, я уже немолода, и мне стоило бы освободить место для молодых ученых, чтобы они возобновили критические исследования средневековой ереси. Я же, пока у меня будут силы и энергия, буду находить удовольствие в писании «реальных романов», так, чтобы из них, по возможности, получилась большая литература… 

Источник
http://blp.free.fr/entretiens/abrenon.html 





Tags: Анн Бренон статьи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments