?

Log in

Previous Entry | Next Entry

12. Были ли катары еретиками?

 

         С точки зрения Церкви Римской, конечно, да. У нас уже была возможность проследить семантические приключения слова ересь, от выбора до ошибки. В западноевропейском Средневековье завершился процесс, когда в XII столетии Церковь колебалась еще между убеждением и наказанием, а в эпоху томизма и Инквизиции замкнулась в своем определении догматической ортодоксии от противного, исключив еретиков из общины верных. Но при этом эпитет еретик является гарантом принадлежности к христианству этих самых исключенных. Томистские доктора и доминиканские инквизиторы никогда не путали еретиков и неверных. Первые, несмотря на свои заблуждения и ошибки, несмотря на то, что их осуждали и проклинали, тем не менее, принадлежали к христианскому универсуму, а вторые были внешними по отношению к нему.

Христианское Средневековье считало, что вина еретиков более тяжела и абсолютна из-за осознания причины - еретики сошли с прямого пути, вне которого нет Спасения, а язычники, неверные, евреи, сарацины и другие еще не слышали христианской проповеди; потому ответственность последних была ограничена. Ведь и Инквизиция была создана, чтобы вести процессы против христиан-еретиков, а не чтобы судить неверных нехристиан. Религиозный трибунал не интересовался евреями и сарацинами, за исключением тех случаев, когда обращенные однажды в христианство, насильственно или по доброй воле, они впоследствии отказывались от него и возвращались к своим прежним верованиям. Христиане-ренегаты, они в таком случае ассоциировались с еретиками.

Ересь была страшной виной в глазах средневекового христианства, грехом, который не мог быть прощен, и приравнивалась к преступлению против величества самого Бога. Вот почему она заслуживала смертной казни в этом мире и вечного проклятия в другом. Вот почему ее окружала атмосфера позора и бесчестия. Она притягивала несчастье и проклятие на слабые человеческие существа, которых поражала прямо или косвенно, и потому ее называли смертельным ядом, чумой и мерзостью. Серьезный и торжественный словарь церковных актов, обличающих ересь, содержит скрытый призыв к насилию, звучащий непривычно для современных ушей. Но ведь и ХХ век в течение целого поколения знавал то «похотливых гадюк», то «бешеных собак» – поскольку этими определениями различные стороны глобального противостояния определяли друг друга. Отвратительные секты ткачей, или рецидивисты, собаки, возвращающиеся к своей блевотине, были осуждены на смерть религиозной идеологией, имевшей тоталитарный характер, и это продолжалось много столетий…

Христианство Добрых Людей было слишком непривычным, появляясь, по крайней мере, с XI по XIV век под покровом абсолютного позора преступления ереси. То, в чем их постоянно упрекали в актах опровержения и осуждения, так это, конечно, начиная как минимум с XII века, в дуализме их концепции творения, которая служила поводом приравнять их к современным манихейцам. Однако, согласно новым средневековым нормам, исторические манихейцы поздней античности не должны были, строго говоря, называться еретиками, но, скорее, неверными: они были внешними по отношению к христианству. Впрочем, святой Бернар был в чем-то прав, признав, что апостолы Сатаны были хуже античных манихейцев, потому что дьявол вдохновил их на отклонение от истинной веры, в то время, как религия манихейцев была вымышлена одним конкретным человеком. Можно сказать, что этот постоянный упрек в манихействе, позволявший контр-проповедникам драть глотки по поводу экзотичности и глупости верований Добрых Людей, по сути был главной основой их преступления ереси.

Ересь Добрых Людей можно поставить в один ряд с великими ересями первых веков, поскольку она совпадает с ними в фундаментальном вопросе о природе Христа. Для великой Церкви она была еще более опасна, поскольку предлагала путь христианского Спасения без таинства на алтаре, евхаристии, краеугольного камня латинской и греческой ортодоксии.

Согласно Добрым Людям, Христос был послан на землю Отцом Небесным не для того, чтобы пострадать и умереть на кресте, искупив Страстями первородный грех. Спаситель, но не искупитель в собственном смысле слова, Христос Добрых Людей был посланцем Благой Вести, пробудителем душ и Тем, из уст Которого вышел Святой Дух-освободитель. Добрые Люди не видели большой разницы, пришел ли Он в теле или нет: только Его слова и призыв Духа Святого обладали ценностью в их глазах. Они не видели ничего поучительного в Его смерти, и они не питали иллюзий на ее счет – она выглядела вполне объяснимой в мире, князем которого был Сатана, в мире, «не познавшем Бога», в мире, который «ненавидел и гнал Христа и апостолов Его», и всех их наследников. Потому для них не имели никакого священного значения ни тело, ни кровь Христова.

Впрочем, для них и их отцов, (маркеанитов? монофизитов? а может быть, какой-нибудь из небольших анонимных Церквей меньшинств первых столетий христианства?) Христос появился только в подобии человеческого образа в этом мире зла. Они отрицали всякую реальность Его физического тела, исходя из концепции о Его исключительно духовной природе. Что же касается форм Его земного явления и пришествия, то их интерпретации бесконечно разнились; в их докетизме были тысячи нюансов. Вотенившись в Деве Марии, родившись из ее уха или внезапно появившись подле нее, Он не воплощался по-настоящему, и, скорее всего, умер по-видимости. Разумеется, что князь мира сего делал всё, чтобы от Него избавиться, всеми присущими ему средствами, а именно принуждением, страданиями и насилием, поскольку дурные плоды являются признаком дурного дерева. «Бог не может умереть», - говорили они, отрицая всё величие Бога-Человека. «Бог не мог желать смерти Своего Сына», - добавляли они, сообразно со своей логикой.

В любом случае, для них было немыслимо представить себе, что Сын Божий может подчиниться осквернению дьявольской плотской тюрьмой; и согласно той же логике, они отрицали ужасное дерево убийства и агонии, якобы породившее чудесный плод Спасения. Некоторые из них даже считали, что сама Мария, так же, как и апостол Иоанн, любимый ученик Иисуса, на самом деле были ангелами, посланными из Царствия, чтобы помогать Христу в Его земной миссии. Осужденный на смерть по воле князя мира сего, на смерть по-видимости, но не на самом деле, Христос успел передать Свое послание и Благую Весть и призвать Святой Дух на апостолов в Пятидесятницу. Таким образом, они смогли быть «взяты от мира», и помогать евангельским призывом и дыханием Святого Духа брать от мира, одну за другой, «всех погибших овец дома Израилева».

Добрые Люди с самого своего появления в текстах эпохи Тысячелетия, полностью отвергали культ распятия, которое у них ассоциировалось просто с орудием пыток, принадлежащим арсеналу Зла, было предметом, вызывавшим ужас, но не почитание. С самого начала они отрицали также божественное таинство мессы: с их точки зрения, Христос имел только подобие человека, и не имел ни тела, ни плоти, ни крови в физическом и материальном значении этого слова. Потому для них не существовало никаких тайн преосуществления во время освящения облатки на алтаре. Слова, произнесенные Христом во время Тайной Вечери, они интерпретировали одновременно на символический и рациональный манер. То, что католическая Церковь понимала «буквально», они понимали «в духе речи» - если мы применим выражение Джованни де Луджио – подразумевая под хлебом, который становился телом, и вином, которое становилось кровью, и которые следовало есть и пить, Слово Евангелия и Отче Наш, которые следовало проповедовать среди людей. «Творите это в Мое воспоминание», сказал Христос во время последней трапезы; и фактически во время каждой трапезы самый старший из Добрых Людей – мужчина или женщина – собравшихся на трапезе – благословлял хлеб и раздавал всем гостям, христианам или простым верующим, как Хлеб Святой Молитвы. Уже монах Эрберт в начале XI века сообщал, что еретики Перигё вместо евхаристии используют маленькие кусочки благословленного хлеба…

Мы точно знаем ритуал и значение этого литургического обряда, имевшего значение не таинства, но символа в Церкви Добрых Людей. Показания перед Инквизицией демонстрируют нам, как Добрый Христианин, стоя за столом, покрывает левое плечо краем белой салфетки, кладет на нее хлеб и накрывает его, склоняя голову, чтобы пробормотать молитву и сказать Deo Gratias, перед тем, как разрезать хлеб на куски, по количеству трапезующих, и каждому сказать Benedicite. И трапезующие ели его с благоговением, особенно во времена преследований, когда благочестиво хранили высохшие кусочки, словно реликвии по исчезнувшим Добрым Людям-мученикам. Пьер Маури, молодой пастух из Монтайю, с которым мы уже встречались, выбирается в дорогу вместе с Добрым Человеком Жаком Отье. Он рассказывает инквизитору, как оба они остановились, чтобы поесть, когда уже прибыли на место, откуда было видно Риу эн Валь. Тогда Жак благословил хлеб, дал кусочек своему товарищу, и сказал ему

«…что Бог благословлял хлеб таким же способом, каким он это сделал, и что он, еретик, благословил его в том смысле, какой Бог придавал этому благословению. А клирики Церкви Римской говорят, что это имеет тот смысл, якобы хлеб становится телом Божьим, что есть полная чушь. А вот они, еретики, говорят, что это просто благословленный хлеб, и этого достаточно…»[1].

Обряд катаров благословения хлеба святой Молитвы можно сравнить с обрядом Вечери без преосуществления реформатских Церквей современности, но еще больше он похож на практику Агапе ранних Церквей, когда тоже собирались вокруг накрытого стола, и разделяли хлеб между трапезующими, а не торжественно перед алтарем в храме. Кроме того, Добрые Люди четко обосновывали символический смысл корпуса Святого Писания, которое они распространяли, давая хлеб и благословляя его: единственной их молитвой было Отче Наш, которую они повторяли днем и ночью, в определенные часы согласно их правилам. Собственно, текст их Отче Наш фактически совпадал с текстом католического Pater, с двумя исключениями: они добавляли греческую доксологию «Ибо Твое есть Царствие, и сила, и слава, во веки веков, аминь», которую, возможно, в карикатурном виде передает монах Эрбер в Перигё в начале XI века; и использовали выражение «хлеб присносущий», вместо католического «хлеба насущного», в котором они видели только хлеб материальный, «преходящий». Добрые Люди просили Отца, чтобы накормил их Словом. Так же они объясняли все это, обучая своих послушников:

«… Господь Иисус, в ту ночь, когда Его обрекли на смерть, взял хлеб; затем благословил его, преломил и сказал: «Берите, ешьте, се есть тело Мое, отданное за вас» - этим Он хотел сказать: это духовные заповеди древних Писаний есть Мое тело; и для вас они преданы (переданы) людям – «творите это в Мое воспоминание. Так же после ужина, Он взял чашу и сказал: эта чаша есть Новый Завет в Моей крови; это творите, когда будете пить, в Мое воспоминание» (1 Кор. 11, 23-25). И это хлеб присносущий, о котором Он говорил здесь…»[2].



[1]Перевод Жана Дювернуа. Реестр Жака Фурнье… citt.3, pp. 932.

[2]Флорентийский Ритуал на латыни, перевод Рене Нелли, Ecritures cathares… cit…, pp. 243-244.

Profile

Революція гідності
credentes
credentes

Latest Month

July 2017
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Taylor Savvy