Наиболее подходящим методом для изучения «еретиков» фактически является метод, применяемый для изучения подполья. Достаточно прочесть Жана Жиро, жившего в начале ХХ века, чтобы увидеть, что, происходя из Лангедока, он был способен распознать под латинскими названиями имена мест, деревень и людей, но он и не подозревал, сколько неверной информации кроется в документах, которые он изучал. А после периода оккупации подобные хитрости стали общеизвестны: таким образом, историк всегда ограничен условиями или, по крайней мере, находится под влиянием своей эпохи… Следом за Натаном Вохтелем, историком североамериканских индейцев, и историками Сопротивления, исследователи научились находить под видением победителей видение побежденных. Однако историки Сопротивления могут сравнивать официальные документы с устными показаниями выживших жертв…, что дает им меру достоверности. Медиевист же осужден работать исключительно с текстами, и потому ему надлежит быть скромным. Ему приходится смиряться с такой темной стороной дела.

         Тем более, что изучаемое им подполье принимает особые формы: это религиозные общины, преследуемые из-за их веры и пытающиеся защищаться. Таким образом, борьба на уничтожение начинается еще в области теологии, еще до поражения, когда она переходит в этап преследований и полицейских и юридических репрессий...

Чувство родства с религиозной традицией позволяет вдуматься в ее духовный смысл, и даже преодолеть различия. Я вновь хочу вернуться к примеру Мишеля де Серто. Он был иезуитом, способным постичь мысль и веру мистиков XVI и XVII века, историком и философом, уважавшим их инаковость. По поводу одного из них, Сурена, у него вырвался прямо таки крик души: «Этот живой голос, который слышен еще из могилы текста». Но это наше общее желание: слышать, как голоса живых поднимаются, иногда посреди шума, из этих пожелтевших страниц, где хранится их судьба.

 Анни Казенаве

20. Кому на самом деле были выгодны эти репрессии?

Репрессии не могли бы быть такими грозными и эффективными без союза короля и папства, которые на протяжении всего XIII века занимались реорганизацией Европы и установлением порядка в христианском мире.

Крестовый поход баронов, вассалов короля Франции и Германского императора, спустившийся по долине Роны в начале лета 1309 года под командованием папского легата Арнода Амори, аббата Сито, мог так и остаться авантюрой без будущего[1]. На протяжении пятнадцати лет, с июля 1209 по 1224 год, от резни в Безье до резни в Марманд, эта война опустошила весь край. Замки были захвачены, молодой виконт Тренкавель предательски убит, массовые казни на кострах уничтожили целые общины Добрых Мужчин и Добрых Женщин в Минерве, Лаворе, Кассес и других местах; большинство местных линьяжей мелких сеньоров были лишены своей собственности в пользу французских рыцарей; король Арагона, сам Педро Католик, был побежден Симоном де Монфором при Мюре в сентябре 1213 года, а Симон де Монфор, благодаря Иннокентию III, сделался виконтом Каркассона и графом Тулузским на Латеранском Соборе 1215 года. Однако в долине Гаронны и приронских территориях расцвело новое чувство, которое, во имя paratge [2], подняло народ и князей на настоящую реконкисту, вернувшую фаидитам или их детям – castra, Раймонду VI и юному графу – Тулузу, а подростку Раймонду Тренкавелю – Каркассон.